gileec

Георг Гросс. "Кафе "Мегаломания", 1915.--->

Вооружившись теорией, Леттристский Интернационал занялся практикой. В письме к Жану-Луи Бро весной 53-го, Вольман обобщает:

Как у нас дела после твоего ухода? Жоэля недавно отпустили из тюрьмы на поруки. Освободили и Жан-Мишеля с Фредом (пришлось, конечно, откупиться). Маленькая Элен тоже вышла на прошлой неделе после дурацкого ареста в помещении для прислуги где-то в Венсене. Она была с Жоэлем и Жан-Мишелем (естественно, пьяными), не хотевшими открывать дверь полиции, которая вызвала подкрепление. В суматохе, они потеряли печать Леттристского Интернационала. Линда еще не доказала себя на деле – Сара все еще в кутузке, но ее заменяет ее шестнадцатилетняя сестра. Были и другие аресты, за наркотики, за бог знает что – уже становится просто скучно. Потом еще Ги-Эрнест – он провел десять дней в изоляторе, куда упекли его родители после того, как он попытался себя задушить. Сейчас он уже вернулся. Серж выйдет из тюрьмы 12 мая. Позавчера меня уже просто начало тошнить от «Мюано» (кафе – прим.пер.). Новой забавой в нашем квартале стала ночь, проведенная в катакомбах (еще одна светлая идея Жоэля)…

Это, пытались внушить себе члены ЛИ, было репетицией революции, которую они пообещали друг другу совершить: суперцессия искусства и конец работы, калейдоскоп положений и конфликтов ради уничтожения актеров в трагедии и возвращения настоящих людей к жизни – первой революции, убеждали себя члены ЛИ, осознанно основывающейся не на критике страдания в господствующем обществе, но на «всесторонней критике его идеи счастья», критике действием, новым качеством повседневности. Счастье по-прежнему оставалось новой идеей в Европе спустя сто шестьдесят лет после оглашения приговора Сен-Жюсту как изменнику революции – после этого он, голос Нового Человека, всю ночь не проронил ни слова, пока его везли от Комитета Общественной Безопасности к гильотине. С тех пор все официальные революции основывались не на счастье, а на правосудии, и на этой скале они разбивались на кусочки или обращались в камень. Но разве все настоящие революционеры не были движимы желанием счастья, – как написал Иван Щеглов в своем «Своде правил для нового урбанизма» - и жаждой мира, где невозможно будет не влюбляться? Они затруднялись признать это; а в тех отдельных случаях, где они все же это признавали, не оставалось никаких свидетельств. Что значит мое счастье перед жаждущей пищи и одежды толпой? Ничего не значит, говорили владельцы революционной традиции. Заняв место в «катакомбах видимой культуры», ЛИ обнаружил проход, ведущий назад к Братьям Свободного Духа: «мое счастье должно оправдывать само существование». Так противоречащие друг другу первоосновы счастья и правосудия стали одним целым; именно об этом, полагали члены ЛИ, говорил Сен-Жюст.

   
Родившийся в 1767 году, казненный в 1794-м, Луи-Антуан де Сен-Жюст был пророком Республики Добродетели: добродетели, скрытой в каждом человеческом сердце, подавленной и извращенной хозяевами старого мира, который был выхолощен из каждого нового гражданина – или, наоборот, навязан. Познав новую страсть к счастью, на мгновение Сен-Жюст оказался способен привить ее остальным: словами, следовавшими за «новой идеей в Европе», было «Я предлагаю вам соответствующий закон». Он взошел на сцену мировой истории, стоя одной ногой в Париже, другой в Спарте. Он говорил Ликургу и Фукидиду, говорил Ленину и Пол Поту и он знал, что они его услышат. ЛИ выступали в баре, где подавали franchise (прямоту) и утешение наряду с пивом и вином – у берлинских дадаистов подобное место называлось «Кафе «Мегаломания». Там ЛИ пытался поймать интонацию Сен-Жюста - а это было непросто – простую и иступленную, яростную и спокойную, интонацию сокровенных слов: «Разум это софист, ведущий добродетель на эшафот». Можно было обдумывать их много дней или просто взглянуть на лицо Сен-Жюста, на его портреты и изображающие его гравюры, но, как и сам молодой человек по истечении своего времени, они молчали. Если один портрет сухой, резкие скулы и прикрытые глаза, то другой – приятный, щеки пухлые и гладкие, глаза невинны. «Сказать по правде, бороться стоит лишь за то, что любишь», говорил философ Террора. «Борьба за всех остальных это лишь следствие».

Окончание следует

Дада отличался своим нежеланием делать прогнозы и нежеланием быть неожиданным. «Дада – гласит манифест 1919 года, приписываемый Хюльзенбеку, Хаусманну и Баадеру – единственный банк в мире, что выплачивает проценты вечно. Вкладывайте деньги в дада!»

Дада это тайный черный рынок… дада не подвластен никакой экономической комиссии. Даже Deutsche Tageszeitung живет и умирает вместе с дада. Если желаете откликнуться на это объявление, то приходите между 11 и 2 часами ночи на Аллею Победы между Иоахимом Ленивцем и Отто Хлюпиком и спросите полицейского, где находится тайник дада. Потом возьмите банкноту в тысячу марок, заклейте ею золотую H в Hindenburg и прокричите три раза – сначала пиано, затем форте и в третий раз фортиссимо – дада. После этого Кайзер (который живет вовсе не в Амеронгене, как сообщают из соображений безопасности, а между ног у Гинденбурга) появится из секретного люка и внятно повторяя в ответ дада, дада, дада, выдаст вам деньги. Будьте точными: “W.II” следует не за “I.R.”, а за «дада». I.R. не котируются сберегательным банком. Вдобавок вы можете перевести свой баланс на дада в любом филиале Deutsche Bank, Dresden Bank, Darmstadter Bank и Discountocompany. Эти четыре банка называются “D” или дада-банки, так что китайский император, японский император и новый русский император Колчак уже имеют в этих банках дада-пошлины (это раньше называлось “денежная расписка», но теперь переименовано в «дада»; один из филиалов также можно найти на левой башне Нотр-Дама).

Дада пускал в расход по дешевке высоко рискованные долговые обязательства. Цена поднималась, если был известен пароль: «дада» - рискованно, но на следующий день купюры стирались. Дада платил по двустороннему связующему фактору: все или ничего. Чтобы войти в дело, ты платил пенни, чтобы выйти из него, ты платил столько же. Ты мог войти из презрения к истории – но затем ты пленялся возможностью ее творить, потому что история взяла на себя долг, который никогда еще не был оплачен – оставшийся в обыденных, исчезающих мгновениях, долг позабылся и даже расписки все потерялись.

Расписки были подписаны Богом. В них говорилось, что, не исполнив обещание Рая, Царства Божия на Земле, Он обязуется вернуть мужчинам и женщинам все установленные активы: всех зверей на поля, всех птиц на небо. Хитрость заключалась в том, что сами мужчины и женщины не были никак установлены: хозяева творения, они не могли быть хозяевами самих себя. Следуя логике тех, кто воспринимал вторжение в Нотр-Дам не как преходящий скандал, а как брешь в остановившемся времени, это означало, что бог являлся всего лишь должником с умелым адвокатом: Иисусом Христом, эсквайром.

Те же расписки, что не затерялись, были сожжены вместе с теми, кто пытался их обналичить. Гностическое открытие, что Бог вполне может проявиться в человеке, что человек может быть богом, что земная жизнь может стать райской, что рай вполне может вполне может наступить на Земле, было отброшено в подполье. Но и там это открытие подверглось сильнейшему давлению, для того, чтобы, когда оно снова обнаружит свое существование, оно не утратит силы превращать жест в знамение, шутку в бомбу.

Основная идея Братства Свободного Духа никогда не была полностью заглушена. В Средневековье это была мысль о том, что власть церкви может обрушиться, если усилить мистическую составляющую, свойственную ей изначально. В современном мире этим стала мысль о том, что маленькая группа, вроде Леттристского Интернационала, может обрушить светскую власть, если усилить мистицизм, тайно содержащийся в области мирского – мистицизм, теперь запечатлевшийся в товарах потребления и репрезентациях, в деньгах и искусстве, что в наше время вышли за пределы церкви. В начале 1950-х это была свобода доказывать, что общество это лишь концепция, а судьба является надувательством, что новый мир не лучше старого – что приводило к ситуации, когда правильная погода, правильное освещение, правильные слова, правильные актеры, правильный театр, вся общественная жизнь, всякое учреждение и любой обычай могли обрушиться быстро и окончательно, подобно империям, восхваляемым историческими книгами.

Братья Свободного Духа, писал Норман Кон в книге, известной ситуационистам как Fanatiques de l’apocalypse,

не были революционерами социального толка и не находили своих последователей среди бурных масс городской бедноты. На самом деле, они были гностиками, помешанными на своем собственном спасении; но гнозис, к которому они пришли, являлся квази-мистическим анархизмом – настолько отчаянным и неограниченным утверждением свободы, что доходило до тотального отрицания любого рода смирения и ограничения. Их можно рассматривать как отдаленных предков Бакунина и Ницше или, скорее, той богемной интеллигенции, которая за последние полвека вдохновлялась самыми радикальными заявлениями Бакунина и Ницше. Но индивидуалисты в такой крайней степени могут легко стать именно революционерами социального толка – и довольно успешными – если возникнет потенциальная революционная ситуация.

В октябре 1967 года в 11-м выпуске Internationale situationniste можно было обнаружить не подписанную цитату из Нормана Кона под фотографией ветхой витрины, которая сопровождалась подписью «ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ МЕСТО ВСТРЕЧИ СИТУАЦИОНИСТСКОГО ИНТЕРНАЦИОНАЛА В ПАРИЖЕ»:

Это характеристика такого рода движения, чьи замыслы и предпосылки безграничны… Какой бы ни была история отдельного индивида, вместе им удалось сформировать опознаваемый общественный слой – несостоявшуюся и часто бедную интеллигенцию… А затем можно наблюдать образование группы необычного толка,

«настоящий прототип – продолжает Кон свою мысль, которую не цитируют ситуационисты – современной тоталитарной партии» -

группы активной и крайне жестокой, преследуемой апокалиптическими наваждениями и убежденной в своей непогрешимости, ставящей себя бесконечно выше остального человечества и не признающей ничего, кроме своей предполагаемой миссии… Безграничное, тысячелетнее обещание, данное с безграничной полупророческой уверенностью нескольким неустойчивым и доведенным до отчаяния людям в том обществе, где распадаются традиционные нормы и отношения – здесь, по всей вероятности, лежит причина возникновения очень специфичного подпольного фанатизма…

Ситуационисты практиковали détournement: все культурное наследие становилось общим, не существовало разделения на авторов и читателей, не указывались никакие источники, потому что идеи свободно витали в воздухе. Ситуационисты применяли иронию, ведь ирония - важная составляющая détournement. Но ирония их была очень специфична; она одновременно предупреждала читателя, что ситуационисты осознают свою нелепую апокалиптичную иллюзию, но вместе с тем, имеют в виду именно то, о чем пишут. Это был тот остывший котел, под которым теории Изу и четверка из Нотр-Дама вновь разожгли огонь.

Конец главы. [ее начало]

17 ноября 1918 года, или это было 16 августа (а может, это был 1917 год), дадаист Йоханнес Баадер вошел в Берлинский кафедральный собор. Если все же это случилось 17 ноября 1918-го, то, значит, спустя десять дней после того, как Курт Эйснер объявил о создании советской республики в Баварии, девять дней спустя после начала Ноябрьской революции, спустя день после созыва национального Конгресса Räte, съезда советов, автономных групп рабочих, солдат и интеллигентов, теперь объединившихся для создания нового мира на обломках старого. На улицах слышалась стрельба, а за закрытыми дверями домов поселился голод. На какое-то мгновение Германия как будто бы прекратила существование.

Иногда Баадера посещало видение основателя мормонизма Джозефа Смита, но гораздо чаще он объявлял себя Иисусом Христом, заявлял, что запутавшиеся сторонники дада пытаются все свести к иронии; но это было не так. Баадер был одним из тех сомнительных психов, что неизбежно примыкали к нигилистическим движениям и выходили в них на передний план – к движениям, которые стирали границы между идеализмом и нигилизмом: как говорил Георг Гросс о берлинских дадаистах, что в другую эпоху они были бы флагеллантами. Но Баадер шел дальше: он был «набожным швабцем, путешествовавшем по стране как дадаистский священник» (Хюльзенбек), не глядя на время и стремясь создать свой собственный контекст, свой язык; он был чистейшим культурным перевоплощением адепта Свободного Духа, уверенного в том, что если он ничего не может без Бога, то и Бог не может без него обойтись. В 1918 году в Берлине Баадер был психом, у которого имелся шанс изменить мир. Целая планета оказалась у него во рту; безучастный творец мог выбирать: проглотить ее или выплюнуть.

Немецкое государство признало Баадера безумным. По словам Хюльзенбека, у Баадера была «охотничья лицензия»; а потому, в отличие от остальных в Берлинском клубе Дада, он мог творить (и не быть арестованным) то, о чем его товарищи могли только мечтать. Будучи Обердада, он воспользовался случаем. В самом сердце собора – с алтаря или с хоров – он провозгласил – в зависимости от того, какому свидетельству верить:

«ДАДА СПАСЕТ МИР!»
«К ЧЕРТУ ХРИСТА!»
«КТО ДЛЯ ВАС ХРИСТОС? ОН ПОХОЖ НА ВАС – НАПЛЕВАТЬ НА НЕГО!»
«МЫ ПЛЮЕМ НА ИИСУСА ХРИСТА!»
«ВЫ ОСМЕЯЛИ ХРИСТА, ВЫ НАПЛЕВАЛИ НА НЕГО!»

Или, в конце концов:

«ХРИСТОС ЭТО КОЛБАСА!»

Баадер закончил выступление объявлением о «Смерти Обердада» - которое шумно пересказывала берлинская пресса в своих репортажах о дадаистских провокациях – чтобы превзойти его на следующий день «Воскрешением Обердада», таким образом обогнав Христа на целых 48 часов.

Его грозная мономания нашла выход в том поле, где она смогла проявиться не как безумие, но культура. Ближайший друг Баадера Рауль Хаусманн вспоминает об этом в своих мемуарах:

Я видел в нем человека, который способен пробить головой кирпичную стену ради идеи… В июне [1917 года] для меня, Франца Юнга и Баадера стало очевидно, что народ надо выводить из ступора… Я привел Баадера на поле Сюденде и сказал ему: «Все это твое, если сделаешь, как я скажу. Епископ Брюнсвика не признал в тебе Иисуса Христа, а ты отплатил ему, осквернив алтарь его церкви. Но этого недостаточно. С сегодняшнего дня ты становишься Президентом Общества Христа с ограниченной ответственностью и будешь набирать членов. Ты должен убеждать каждого, что он тоже при желании может быть Христом, заплатив пятьдесят марок в пользу Общества. Становясь членом Общества, человек перестает подчиняться мирской власти и автоматически становится не годен к военной службе. Ты наденешь порфироносную мантию…»

Это было, по крайней мере, со стороны Хаусманна, вполне осознанное повторение дьявольского искушения Христа. Были и дальнейшие планы: великий марш через весь Берлин, целью которого стал бы захват - но не разрушение – собора. Марш так и не состоялся («не хватило денег», объясняет в мемуарах Хаусманн; «каких денег?», мог бы поинтересоваться его читатель). Мир лишился возможности увидеть как Баадер и тысяча других людей промаршируют по улицам в качестве спасителей или в качестве Смерти Дада, в прогулочном костюме Георга Гросса: длинное черное пальто и большая белая маска смерти – костюм, который снова можно было увидеть в Германии в 1980-е, когда студенты и панки, некоторые из которых знали о своем предтече, маршировали по улицам, протестуя против ядерного оружия.

Хаусманн хотел использовать Баадера в качестве тарана. Когда же интриги стали сходить на нет, то Баадер оказался предоставлен самому себе. До того, как заразиться болезнью дада, он был многообещающим архитектором, хотя, естественно, не дада стал причиной его болезни – дада лишь объяснил ее. Родившийся в 1875 году, намного раньше своих товарищей, он умер в 1956-м, в нищете и в забвении, периодически до этого попадая в психиатрическую лечебницу, стариком, временами мелькавшем среди лавочек в парках, разговаривающим с самим собой – совсем не так, как остальные, которые в еще 1970-е успели пожить продуктивно и с почестями, после того, как дух дада их покинул. И хотя его появление в берлинском соборе осталось мифом, не зафиксированным как факт в исследованиях и агиографиях дада, у него был еще один день славы – редко вспоминаемое событие, но от этого не менее прекрасное в своей сомнительности. Подруга Хаусманна Вера Бройдо-Кон пишет спустя полвека после случившегося:

[Где-то около 1930 года] Гитлер был уже на подступе к своему [окончательному господству]. Но одним из самых странных явлений того времени, демонстрирующим, что с Германией не все в порядке, было огромное количество людей, убежденных, что они являются Христами… У каждого были последователи и апостолы. Их было так много, что однажды они решили собраться на Конгресс Христов, чтобы выбрать среди присутствующих Христа настоящего. Это случилось летом в Тюрингии –

- в Средневековье бывшей центром радикальных ересей, особенно ереси Свободного Духа, и с тех пор ставшей очагом всякой религиозной мании -

- Христов там было как грибов после дождя. Встреча была назначена на обширном лугу и Баадер придумал фантастическую вещь. Поскольку [в то время] он был журналистом, то Люфтганза одарила его возможностью бесплатно перемещаться по Германии, если он желал посетить важные общественные события. Он связался с Люфтганзой и спросил, могут ли они перенести его в Тюрингию и спустить прямо посреди луга. Они согласились.
На встрече все люди собрались в один грандиозный круг. Каждый Христос выходил на середину в сопровождении своих сторонников. Зрителей собралось много и вдруг все взгляды обратились вверх, и можно было увидеть, как Баадер спускается с небес. Он приземлился, а затем снова исчез. Все увидели его лицо и как будто бы онемели.

Это был виток фарса, сатиры, фактической шутки, помешательства, веры, отчуждения и бунта; такой виток персонального, исторического, религиозного, культурного и политического, который не может быть распутан. Это было сродни появлению Баадера в соборе. Оно не могло быть никем подтверждено, потому что не могло быть никем засвидетельствовано, а потому осталось во всякой хронике дада бессмысленной шалостью. Спустя десятилетия это была хорошая история. Но нет никакой причины думать, что она была известна Мишелю Муру и Сержу Берна, так же как нет причины думать, что Баадер, сидя на лавке в 1950 году, прочитал новость о деянии Мура и Берна, и что он засмеялся, забранился или просто смотрел в газету стеклянными глазами, не понимая ни слова. Баадер оставил в истории долг – долг незаконченного дела. И если четверка из Нотр-Дама не приблизилась к тому, чтобы оплатить его, то уж точно они превратили этот долг в игру – сам долг и сопутствующую ему историю.
____________________

пересказ Михаила Вербицкого истории Берлин Дада по "Lipstick Traces" (похожий перевод этой главы - прим.пер.)

Познав отрицание, испробовав его на вкус, Мишель так никогда и не смог его проглотить. Чего ему не хватало, так того, что содержалось в словах Хаусманна: ярости старика, по-прежнему отвергающего мир, с которым он по-прежнему не может смириться – предельной непримиримости, грубости, сопровождающей обрыв всех связей, того смысла, которым наделено французское слово “franchise”, означающее «прямоту» и «полномочия». Обреченный на сожжение, Мишель чувствовал, как в душе его поднимается отречение; отвязанный, он сам шел на костер; свободно разгуливая по Сен-Жермен-де-Пре, где парочки всех мастей трахались во внутренних дворах, наркотики продавались на каждом углу, а будущее человечество решалось в кафе, Мишель не переставал ощущать себя привязанным. Тем не менее, он мог воодушевлять людей быть более склонными к franchise (прямоте), чем он сам – людей, которыми настолько овладела их жизненная цель говорить «нет», что обратного пути для них не существовало. Такими людьми были Ги Дебор и Джонни Роттен, которые не были никогда знакомы, хотя, несомненно, Малькольм Макларен и Джимми Рейд давали Джонни Роттену почитать Leaving the 20th Century, а Ги Дебор наверняка читал в газетах о Джонни Роттене. Взять хотя бы тот факт, что Leaving the 20th Century начинается с мудреного описания вторжения Мишеля Мура в Нотр-Дам.

Новатор был бесстрашным потому, что породил сам себя. Он был первым из непримиримых, и смириться не мог. Даже за могильной плитой предтечи не уставали требовать верности, а последователи могли лишь провозглашать отрицание, низводить его до фальшивки, превращать в идеологию, овеществлять, замуровывать предтеч. Быть нигилистом значило быть готовым осознать, что предтеч никогда не было. Постижение Свободного Духа предполагало несколько стадий: только сильнейший доходил до конца, который оказывался забвением, «уничтожением души», данной Богом. Если везло, то после очищения огнем рождалась новая душа; если не везло, то не оставалось ничего. В XV веке мистик Пико делла Мирандола описал это так: «Если милостью Божьей, Его огонь внезапно поглотит нас, то мы вспыхнем пламенем подобно серафимам» (в русском – сокращенном – переводе «Речи о достоинстве человека» эта фраза опущена – прим.пер.). Пико был противником Свободного Духа. Но, как сказал Роберт Лернер, эти слова «могли быть написаны Маргаритой Порет», адептом Свободного Духа, сожженной на костре в 1310 году недалеко от тех кафе, где бывал Мишель Мур. Она, в свою очередь, могла бы подписаться под рецензией Джеймса Уолкотта в Village Voice на альбом “Never Mind the Bollocks Here’s the Sex Pistols”. Когда альбом появился в конце 1977 года, Уолкотт остался недоволен и ждал запланированных американских гастролей группы, закончившихся 14 января 1978 года в Сан-Франциско распадом Sex Pistols. «Я хочу увидеть, как Джонни Роттен смеется без издевки, – писал Уолкотт – я хочу увидеть, как он вспыхнет пламенем».

Самый дальний родственник Братьев Свободного Духа, Джонни Роттен, путем некоей гносеологической алхимии, был осмыслен в тех же строгих терминах. Как будто бы его дальние предтечи стояли в толпе, оценивая его неповторимый взгляд, одаривая его таким же взором – как будто бы достаточно было ему произнести первые слова «Я антихрист», чтобы предки его поднялись из могил. Похороненные желания непостижимым образом сохранили свою силу и вновь предстали частицами символической речи, не помнящие своих источников, не знающие своих целей – но эти фрагменты языка, содержавшиеся в клятвах и богохульствах песен вроде “Anarchy in the U.K.” или “God Save the Queen” («Бог спас историю, - пел Роттен – Бог спас вашу красивую процессию / Господь Бог милостив, все преступления искуплены / Когда нет будущего, то нет и греха»), являлись последним звеном тех намерений, что ушли под землю, в культурное беспамятство. Все, что осталось, это желания без выражения: осталась уничтоженная история, которая есть возможность поэзии. Когда творится поэзия, язык восстанавливается и находит свою цель – творимую историю.

«Я похож на вас?» - спрашивали люди Хюльзенбека и Хаусманна в 1970-е, когда престарелые бунтари позволили себя вписать в свое дадаистское прошлое; спрашивали Ги Дебора в 1960-е, когда он руководил маленькой группой, помешанной на революции, стоявшей выше требований всех революционных партий; спрашивали Джонни Роттена в 1980-е, когда Sex Pistols уже не существовало, а он звался Джоном Лайдоном. Будучи так называемыми бунтовщиками, люди, которые задавали такой вопрос, хотели одобрения, утверждения, поддержки: franchise (полномочий). Ответ, который всегда давали Хюльзенбек, Хаусманн, Дебор, Роттен, был о том, что существует несколько ступеней на пути к уничтожению; в конце концов, говорили они, отрицание у каждого своеобразное; прямым же ответом всегда оставалось «нет». Вопрошавшие списывали отрицательный ответ на гордыню и она имела место, но было еще кое-что: franchise (прямота). Тебе следует сделать все самому. «Мы абсолютно не приемлем последователей – писали ситуационисты в августе 1964 года – мы… заинтересованы лишь в появлении независимых людей, свободно действующих по всему миру». Если дада был порождением безучастного творца, то настоящие дадаисты держали себя безучастно по отношению к своему творению.

Мишель откинулся на спинку стула. Он мечтал о Сен-Жермен-де-Пре, где Свободный Дух впервые обронил свое слово, где он сам жил без работы и денег, ночуя по скамейкам, выпрашивая еду, занимаясь сутенерством, обманывая туристов. Как непохоже это было на обет нищенства, данный им в монастыре Святого Максимина, как непохоже на просьбы Братьев Свободного Духа, побиравшихся от дома к дому сотни лет назад: «подайте хлеба ради Бога». «Им хватало малого – писал в 1970 году один политолог о завсегдатаях кафе на Левом Берегу – они были готовы пожертвовать своим здоровьем. Насилие и саморазрушение это выражение экзистенциально необходимого покаяния. Каждый человек сам себе Христос». Такие слова могли быть уместны и в 1953-м, и 1871-м, и в 1924-м, и в 1949-м. «Поколение за поколением – писал Ник Кон в 1969 году, осуждая хиппи после прочтения книги своего отца – ничего не меняется в Богемии». Но прикоснувшись в монастыре к философскому камню Фомы, Мишель почувствовал, как похолодела его рука.

Все стало в тягость, когда напомнила о себе давняя привычка курить. Против обычной тяги к сигарете уставы монастыря были бессильны. Мишель решил покинуть обитель; отцы от него отказались. По-тихому, чтобы не смущать остальных послушников, они отпустили его на все четыре стороны. Прошла церемония: тонзура Мишеля, волосяная кантовка вокруг бритого черепа, была удалена. Подобно француженкам, отдававшимся нацистам, он оказался изгнан. С лысой головой, выставленный грешником, развратником, дезертиром, уродом, он возвращался в мир. Ожидая поезд на Париж, избегаемый другими пассажирами на платформе, Мишель преисполнялся горечью.

Это остается непревзойденным богохульством; сегодня мы распознаем лишь броские фразы, вырванные из этой истории. Одну такую можно обнаружить в Village Voice за 1984 год:

УСТАНОВИТЬ КОНТАКТ
С 550,000 СВОБОДНЫХ ДУХОВ...

Чтобы дать объявление
В разделе вакансий/путешествий
Звонить Inez Corzealious
460-1439

Все, что остается, это ирония отдаленной истории: согласно рекламе, быть свободным духом значит быть готовым оставить работу ради мгновения удовольствия, а Corzealious означает «пылкое сердце».

Но поэтическая мощь Святого Духа остается прежней и можно почти уверовать, что маленькая заметка смогла появиться – что время продолжало идти свои чередом, что мир не был уничтожен – от того, что в свое время адепты Святого Духа сами так захотели. Подобно Рантерам они раздевались догола и молились обнаженными; и если они не предавались инцесту или убийствам, то лишь потому, что сами так хотели. Разумеется, инквизиторы не думали об этом. Для церкви адепты Свободного Духа были способны и были виновны в неописуемых зверствах, в исступлениях, выходящих за пределы слова Божьего. Согласно закону, те еретики, что не отрекались от своих убеждений, отправлялись на костер. Все это Генрих Сузо знал, когда ему явилось видение Свободного Духа.

Это случилось около 1330 года в Кельне. Культ не мог быть запрещен; церковь утратила влияние на массы, что использовали враги, которые собирались не подрывать мораль, но аннулировать ее. Сузо чувствовал себя на грани искушения.

Он поднялся и сказал: Откуда ты?
Она сказала: Я пришла ниоткуда.
Он сказал: Скажи, что ты?
Она сказала: Я ничто.
Он сказал: Чего ты хочешь?
Она ответила: Я ничего не хочу.
Но он сказал: Это какое-то чудо. Скажи мне, как зовут тебя?
Она сказала: Меня зовут безымянная Стихия.
Юноша сказал: Тебя вполне могут звать Стихия, ибо твои слова и ответы весьма стихийны. Скажи же мне, я спрашиваю тебя: к чему устремляются твои намерения?
Она сказала: К истинной свободе.
Юноша сказал: Скажи мне, что ты называешь истинной свободой?
Стихия сказала: То, что человек живет согласно всем своим прихотям, и ничему другому, не оглядываясь на прошлое и не провидя будущего...
(цит. по пер. И. Прохоровой - прим. пер)

Убивая время в монастыре, Мишель мог прочитать эти строки в «Книжке Истины». Это было то, что он хотел, то, против чего он восставал. Клин был вбит.
_________________________________________

Диалог Генриха Сузо и безымянной Стихии полностью

Будучи в каком-то смысле таким же древним как христианство, а может и древнее, культ Святого Духа стал известен вскоре после образования правоверных орденов. Впервые появившись в Университете Парижа, рядом с тем, что позже прославится как Сен-Жермен-де-Пре, первые иллюминаты Свободного Духа были обличены и сожжены на костре около 1210 года. Маргарита Порет, чье La Mirouer des simples ames («Зеркало простецов») является одним из немногих дошедших до нас текстов Святого Духа, не выданных под пыткой, была сожжена на костре в Париже сто лет спустя; ее книга попала в Англию спустя еще век после этого. Братство укрепилось и приросло сторонниками, когда францисканцы и доминиканцы стали скатываться в роскошество и бюрократию, ушли с дорог в монастыри; с середины XIII века ересь распространилась по Центральной Европе и укоренилась там. Передвигаясь под вымышленными именами, они никогда не были организованной, не говоря уж об иерархии, сектой, хотя дома Братства оставались пристанищами для многих поколений. Если продвинуться вперед по времени к полноценному возрождению Братства, которое Норман Кон обнаружил в Англии в революционные 1650-е – если приглядеться к Рантерам, к проповедям и писаниям Эйбизиера Коппе и Джозефа Салмона – то можно понять, что ересь была жива на протяжении более чем четырех столетий. Это была, по словам Кона, «невидимая империя».

У дома Братства имелось множество обиталищ. Так как адепты считали грех ложью, то и к собственности – результату труда, наказанию человечества за первородный грех – они относились как к фальшивке. Так что все вещи были общими, работа почиталась за ад, которому имя невежество – работают одни дураки. Работа считалась грехом по отношению к совершенной природе: «что ни видит глаз, что ни возжелает – гласила максима Свободного Духа – позволь руке взять это». Те, кто понимали эту фразу превратно, могли красть и убивать, чтобы достичь этого, потому что все вокруг принадлежало им.

Если первородный грех был приравнен к похоти, похоть присутствовала во всех своих проявлениях. Она опровергала лживость первородного греха на деле. В 1367 году в германском городе Эрфурте, по словам Роберта Лернера, брат Свободного Духа Иоганн Гартман свидетельствовал, что «он может иметь половые сношения со своей сестрой или матерью в любом месте, даже в алтаре, и… это «более естественно», чем иметь секс с какой-либо другой женщиной. Никакая девушка не теряет невинность в результате половой связи, но если такое все же произошло, она может вернуть ее, вступив в связь с братом Свободного Духа. Если девушка отдается десяти мужчинам по очереди, то будь последний их них брат Свободного Духа, невинность ее останется в неприкосновенности».

Особняк братства был лабиринтом из коридоров и комнат. Если большинство новобранцев были соблазнены утверждением, что грех есть иллюзия, то лишь избранные, кто поднимался по лестнице вверх, могли понять то, что было дано понять: чтобы мужчина или женщина могли бесконечно пребывать в Боге, следует самому стать Богом. Это была не куцая свобода от первородного греха, свобода сказать «нет», которую Мишель обрел задолго до того, как попал в монастырь Святого Максимина, но кое-что посложнее.

Ересь перехитрила творение: человек может быть выше бога. Если бог сотворил мир, то лишь от того, что свободный дух дал свое согласие, которое может быть взято обратно. За последней дверью становилось очевидным, что счастье человека оправдывает существование – и так было; также становилось очевидным, что не только мир должен быть уничтожен, если свободный дух того захочет.

Все было возможно; ересь перехитрила саму себя. «Женщины Швейдница – пишет Кон об одном сообществе Свободного Духа – объявили, что их души, благодаря их собственным усилиям, достигли того совершенства, которым не смог наделить их Бог, и что совершенство это величественнее самого Бога». Для этих женщин Святая Троица была всего лишь лошадиной тройкой. Они разъезжали на ней «будто бы оседлав».

Генрих Сузо (1300?-1366) часто называется учеником великого немецкого мистика Майстера Экхарта и, обвиненный в той же ереси, что и Экхарт, отступником от его вероучения. Трудами Сузо называют Das Buchlein der Wahrheit (Книжка Истины) и Das Buchlein der Ewigen Weisheit (Книжка Вечной Премудрости).

Он пробыл двадцать два года флагеллантом; затем бог приказал ему бросить свой кнут, вытряхнуть камни из обуви и снять ремень с шипами со своей истерзанной плоти. Семнадцать лет он скитался по швабской провинции бездомным проповедником, вымаливая милостыню и питаясь отходами. Он проник в мистическое подполье: к Братьям Свободного Духа.

Церковь управляла Европой, узурпировав монополию на смысл жизни. Смысл жизни содержался в христианских мистериях, располагавшихся между полюсами первородного греха, факта природной развращенности и воскрешения, обещания спасения. Оба полюса были составными частями власти, оба означали, что судьба не может определяться человеком. Всегда содержавший в себе семена антиномианизма, мистицизм неизбежно подрывал основы власти, но из-за того, что церковная гегемония покоилась на тайне, мистицизм не мог быть до конца запрещен. Общее стремление в постижении бога было слишком сильным, а церковь была скорее расчетливой, чем какой-либо другой. Мистицизм дозволялся в той степени, где он граничил с абсолютной властью церкви над индивидуальным мнением о смысле жизни. Это было прозрение – когда на Земле на мгновение было достигнуто единство с богом. В этом маленьком чуде, которое не могло продолжаться, одни мельком увидели реальность спасения; другие обратились к сказке об истине, ведомой церковью, сказке, служащей подпоркой претензии на превосходство над историей. Таким образом, церковь утвердила образование братств францисканцев и доминиканцев; следуя примеру Христа, братья в XII веке решили жить в бедности, отречься от нарядов и облачиться в незамысловатые рясы с капюшоном, голодать и жаждать, спать, если необходимо, под открытым небом, смирять плоть: распространять ту пустыню, где каждый человек сможет обрести свое искушение и преодолеть его. Проповедуя перед толпой, они являли собой смысл жизни в действии. Это была пьеса: инсценировка обещания Божия, чтобы те, кто этого заслуживает, поменяли страдание человеческого существования на совершенство неба.

Братья Свободного Духа были первыми «фальшивыми доминиканцами». Когда они появлялись в европейских городах, то выглядели точно так же, за исключением некоторых отличий, на которые мог обратить знающий человек: цветные заплаты на капюшонах, разрывы на стелющихся по земле одеяниях. Как и настоящие доминиканцы, они тоже просили подаяния – но доминиканцы не работали потому, что намеренно стремились к лишениям, а адепты Свободного Духа отказывались от работы потому, что поставили себя выше этого, убежденные: наслаждение любой роскошью принадлежит им по праву. Доминиканцы исповедовали ту низость природы, которой они были связаны с остальным человечеством, воплощая собой последствие греха – страдание; в то же время они проповедовали, что человечество может освободиться от своей природы и переродиться в расу ангелов. Братья Свободного Духа искали рая, провозглашая, что лишь с утверждением греха возможно его отринуть.

Приверженец Свободного Духа не воплощал собой грех. Он – или она, поскольку духовная мощь культа выражалась в принятии и мужчин, и женщин – воплощал собой бога. Бог не может грешить; бог совершенен. Бог сотворил мужчин и женщин; значит и те, и другие совершенны. Что существовало как свободная воля – грех – было божьей волей. Ища в Библии ключ к разгадке, который бог оставил для тех, кто способен его найти («Я люблю того, чей дух свободен», говорил Иисус), братья и сестры вернулись в пантеистические леса до-христианской Европы: «все, что есть, то Бог». Один вопрос – осознать это, один рай – чтобы жить в нем, одна задача – возвестить об этом. Поэтому Братья Свободного Духа отправились в путь по странам христианского мира, чтобы освободить их от Антихриста – от Церкви. Конечно, мир должен быть уничтожен – но из того огня Свободный Дух и те, кто услышит его весть, выйдут в новую жизнь.

Это должна быть жизнь бесконечного удовольствия; под пытками папских инквизиторов Братья рассказывали о своей мудрости. Она собрана в книге Нормана Кона «Поиски Тысячелетнего Царства»: «Кто осознает, что Бог находится в нем самом, тот не грешен», «Тот, кто приписывает свои деяния себе и не видит в них божьего промысла, пребывает в невежестве, которое ад…Ничто в деяниях человека не есть его заслуга». «Человек, у которого есть совесть, является самим Дьяволом, адом и мучением, мучающим самого себя. Тот, чей дух свободен, бежит этих вещей». «Ничто так не греховно как помысел о грехе». «Тот, кто соединен с Богом, что бы он ни делал, он не может грешить». И вывод: «будет лучше, если весь мир будет уничтожен до основания, - тогда останется лишь «свободный дух», останется по причине самой своей природы». Спустя полтысячелетия Ницше, устами Заратустры, сменит язык отрицания на язык проповеди, выразив то же самое с еще большей силой: «В чем то самое высокое, что можете вы пережить? Это… Час, когда вы говорите: "В чем мое счастье! Оно бедность и грязь и жалкое довольство собою. Мое счастье должно бы было оправдывать само существование!» (цит. по пер. Ю. Антоновского – прим. пер.)

Целью было добиться единения с богом – не мгновенного, но неизменного. Это была великая битва – она могла продолжатсья много лет. Однажды закончившаяся, она открыла дверь. Когда открылась дверь, время стало вечностью, любое мгновенное желание – присной божьей заповедью, всякая мимолетная страсть – первопричиной существования. Это была та предельная стадия анархизма, которую можно только вообразить, достижимая слиянием с единым, всеведущим, всегда существующим Богом – самая могущественная власть, о которой можно только подумать.

Сразу же после последнего концерта Sex Pistols Джонни Роттен вернул себе свое прежнее имя – Джон Лайдон. В мае 1534 года Иоанн Лейденский, голландский еретик, известный также как Ян Бокелзон, был объявлен королем немецкого города Мюнстера - Нового Иерусалима – а заодно и королем всего мира.

Ранее в том же году группа радикальных анабаптистов – одна из многих новых протестантских сект, помешанных на отмене устаревших церковных ритуалов и не признававших буквального прочтения Евангелий – взяла под свой контроль управление Мюнстером. Сперва они надавили на местный магистрат, чтобы тот принял закон о «свободе совести» - абсолютнейшая ересь, немыслимая даже в лучшую пору Реформации. Анабаптисты быстро изгнали лютеранское большинство, заселили город своими единомышленниками и под предводительством булочника Яна Матиса установили теократию. Норман Кон в 1957 году в «Поисках тысячелетнего царства» (по-французски книга называлась “Fanatiques de l’apocalypse”, и это название ситуационисты вполне могли бы примерить на себя) писал, что к началу марта Мюнстер был чист – он был преобразован в общину Детей Бога, жизнь в которой пребывает в любви без греха.

Вся собственность была конфискована. Деньги упразднены. Двери каждого дома лишились своих замков. Все книги, включая Библию, были сожжены в громадном костре. В обращении к жителям Мюнстера, призывавшем их разграблять сельское население, было написано: «Беднейший среди нас, которого раньше гнушались, как попрошайки, теперь оденется как самый знатный и высокопоставленный человек». «Все стало общим, - говорил позже Иоанн Лейденский – никакой больше частной собственности, никто не работал, но лишь доверялся Богу». Все новые законы должны были исполняться в точности под угрозой казни.

За стенами города анабаптизм – из которого многое сегодня проявляется в вероучении пятидесятников – являл свою полную противоположность: сотни, а может, и тысячи людей были замучены и умерщвлены. Местный епископ собрал ополчение и установил осаду Мюнстера; Богу было угодно, чтобы в схватке против армии епископа погиб Ян Матис и его место занял Иоанн Лейденский.

Он обошел голым весь город, а затем провел в молчании три дня. В это время Богом был установлен новый порядок. Социальная революция Матиса была разоблачена в своей оторванности от реальности; Иоанн Лейденский вознамерился свершить революцию в каждом проявлении повседневной жизни, когда смертью стал караться любой грех: убийство, грабеж, алчность, вражда, неподчинение, отказ от женщин.

Многоженство стало обязательным. Тяжким преступлением стали считаться положение незамужней женщины детородного возраста и ссоры между женами одного мужчины. Улицы были переименованы, а к Иоанну Лейденскому несли младенцев на крещение. Зрелищ хватало: за отсечением головы следовал пир горой. Черные мессы служились в разграбленных соборах.

Осада продолжалась, но умелая оборона позволяла пополнять запасы продовольствия и жители Мюнстера жили в довольствии. Иоанн Лейденский пировал, разодетый в золото и шелка. Братья Свободного Духа, которые с начала XIII века распространяли по Европе социальную ересь, вроде «все принадлежит всем» и «никогда не работайте», верили, что для тех, кто действительно свободен в духе, и преступление – не преступление, и грех – не грех, хотя, в действительности, божья милость достигалась путем жесточайших «грехов», что лишь утверждало невозможность прегрешения. Иоанн Лейденский убеждал жителей Мюнстера, что позволяет себе роскошь и потворствует своим желаниям по той причине, что он «умер для этого мира и для своей плоти» - что вскоре и доказал на деле.

В январе 1535 года епископ сменил тактику и установил блокаду города. К апрелю все животные до последней крысы, до последней мыши, были съедены. Настал черед травы, лишайника, кожи, побелки и, в конце концов, человечины. Иоанн Лейденский объявил, что, согласно Библии, Бог может превращать булыжники в хлеб – люди попытались есть и это. Впавшие в уныние были осуждены на вечное проклятие и выдворены за пределы города. Кто еще мог сопротивляться, был тут же уничтожен войсками епископа. Женщины, дети и старики, подозреваемые в заболевании чумой, были оставлены на голодную смерть между стенами Мюнстера и лагерем осаждающих. Умоляя о смерти, они ползали на четвереньках в поисках кореньев; они ели грязь. В Мюнстере росло недовольство Иоанном Лейденским и он самолично казнил бунтовщиков. Трупы четвертовались, а их части насаживались на кол.

В июне 1535 года город был сдан и захвачен. За исключением Иоанна Лейденского и двух его приспешников, все остальные мужчины были убиты. Норман Кон писал, что «по приказу епископа, Иоанна Лейденского посадили на цепь и некоторое время водили в лагере как дрессированного медведя». В январе 1536 года его и двух его последователей вернули в Мюнстер, где они «были публично замучены до смерти каленым железом. Во время пытки сверженный король не произнес не слова и ни разу не пошевелился. После экзекуции три тела были повешены посреди города в клетках, прикрепленных к фасаду церковной башни, видных по сю пору".

Слишком много для одного настоящего Христа, слишком много для одного настоящего Антихриста. И хотя искать мотивы в простом совпадении имен значит впадать в заблуждение, все же, копаясь в кореньях, можно сделать случайные открытия. Джон Лайдон вырос в католической семье; в 1980 году обращенные в христианство рок-критики (один из которых позже на христианском телеканале объявил рок-н-ролл дьявольской музыкой) спросили его, не раскаивается ли он в своих богохульствах – он ответил положительно, но ни отчего не отрекся. Ник Кон, один из первых рок-критиков, являющийся также сыном Нормана Кона, в “Pop From the Beginning”, своей книге 1968 года – в первом стоящем исследовании на эту тему - отрицал значимость любого формата и провозглашал чистейшую чувственную анархию, заключенную в лозунге Литтл Ричарда (который во времена Sex Pistols объявил рок-н-ролл дьявольской музыкой): A WOP BOP A LOO BOP, A LOP BAM BOOM.

Видимо, Ник Кон не интересовался возможностью проследить обратный путь глоссолалии Литтл Ричарда на тысячи лет назад к гностическим песнопениям, которые со временем превратятся в молитвы мистиков вроде Иоанна Лейденского, отголоски которых можно услышать в церквях пятидесятников, где Литтл Ричард учился языку “Tutti Frutti”. Ник Кон вполне мог не интересоваться тем, что на пересказе этой истории его отец заработал деньги, потраченные Ником на пластинки Литтл Ричарда, чьи слоги Кон воспринимал как свержение смыслов и прекраснейшее от них освобождение. Он заявлял, что тот, кто думает по-другому - кто считает, что рок-н-роллу присущи более сложные понятия, чем просто «да» и «нет», более затейливые истории, чем «я хочу» или «оставьте меня в покое» - тот будет сломлен этими построениями и, тем самым, наказан. Вы можете написать хит – говорил он – но затем попробуйте еще раз применить этот же трафарет и вы потерпите неудачу. Рок-н-роллу нечего сказать, он может издавать лишь царственные звуки – а тот, кто думает иначе, закончит как убогий старик со свистулькой, стоящий под дождем, играющий для прохожих, грезящий об еще одном хите.

И так будет со всяким – утверждал Кон, объявляя рок-н-ролл музыкой, творящейся в мгновении и отменяющей это мгновение следующим. Однажды, выходя из супермаркета, я увидел четырех чернокожих пожилых мужчин, слаженно напевающих “Earth Angel” и при этом грузящих коробки в автофургон. Я остановился как вкопанный: а что, если они и есть какие-нибудь “Penguins”, одна из тех пятнадцати тысяч ду-воп-групп из 50-х? Чем бы они могли заниматься спустя тридцать лет после своего единственного хита? Это было абсолютно не важно: когда голос утверждает сам себя, когда он не воспоминание, но животворящее мгновение, тридцать лет не имеют никакого значения. Вот убогие старики с их свистульками и любой человек может оказаться на их пути.