gileec

<---Леттристы на Каннском фестивале в 1951 году. Третий слева - Ги Дебор, третий справа - Исидор Изу.

Сам Исидор Изу не был вовлечен в шумиху вокруг Нотр-Дама. Он занимался привлечением последователей, спорами с противниками, организацией «Молодежного Восстания» и, между прочим, анализом фильмов.

Спустя год после Нотр-Дама Изу выпустил свой первый фильм «Трактат о грязи и вечности». Невероятно претенциозная лирическая прогулка по Левому Берегу (об этом фильме не скажешь «длился» – он бежал сломя голову все четыре с половиной часа), на протяжении которой он и провозглашал, и демонстрировал манифест cinema discrépant, путая картинку и звук, отрицая сам кинематографический аспект фильма изорванной и расцарапанной пленкой, нарочитой рябью и продолжительными пустыми кадрами. «Перво-наперво, я убежден, что кино слишком много, – заявлял он – кино стало жирным. Я объявляю об умерщвлении кино, о первом апокалиптическом признаке болезни в этом заплывшем организме, которого называют фильм». Требования минимума и максимума естественным образом вынесли Изу и его группу из их аскетических парижских гостиных в мирскую благодать Вавилона – на Каннский фестиваль 1951 года, где они срывали мероприятия одно за другим в крестовом походе за показ «Трактата».

Во время первой попытки сам Изу не показывался. Акт творения породил бога; как заявлялось, Изу сделал фильм за шесть дней, так что на седьмой день – день, когда леттристы презентовали эту работу – он отдыхал. Пост-каннские показы «Трактата» в Париже зазывали изумительным актерским составом, включая актера Жана-Луи Барро и режиссера Жана Кокто, хотя ни тот, ни другой в этом никак не участвовали. А покамест Изу довольствовался тем, что посвящал свой фильм мастерам классического кино (Д.У. Гриффиту, Эриху фон Штрогейму, Абелю Гансу и другим), таким способом помещая себя в их ряд.

Своими выходками леттристы довольно быстро добились показа фильма Изу – в последнюю минуту показ был ограничен прослушиванием его звуковой дорожки (звуковой дорожкой являлось декламирование самого «Трактата» - прим.пер.). Критик газеты Combat был в ужасе, хотя он все же признал, что «между Евой и Исидором еще осталось место для подлинного кинематографа (фильм Джозефа Манкевича «Все о Еве» получил специальную награду жюри фестиваля). Критик Морис Шерер (позднее он стал известен как режиссер Эрик Ромер) с иронией приводил такие доводы в защиту Изу в газете Cahiers du cinéma, которые заставили побледнеть даже молодого Жана-Люка Годара. По причине благосклонности Кокто, фестиваль на самом деле наградил Изу “Prix de l’Avant-Garde” – призом, который был учрежден прямо на месте.
_______________________________

посмотреть фильм на ubu.com
почитать и посмотреть много хороших картинок в блогах:
раз
два
три

Он был, однако, хоть и сумасбродом, но с хорошим ощущением истории и чутким нюхом на паблисити. Он родился не «Исидором Изу», а Жан-Исидором Гольдштейном, так же как его румыно-еврейский дада-предок родился Сэми Розенштоком. Розеншток придумал себе восхитительное новое имя «Тристан Тцара»; наградив себя именем, следуя достопамятному примеру, Изу выступил Чабби Чеккером по отношению к тцаровскому Фэтс Домино.

Но это еще не все. Изу был сексуален – сексуален тем андрогинным образом, бесконечно чуждым его эпохе. Его большая нижняя губа завлекала, рот был сама чувственность, сам соблазн. Его темные кудри начинались как elephant's trunk (стиль, более известный под названием Quiff – прим.пер) и заканчивались чем-то вроде D.A.; на некоторых фото начала 50-х он выглядит потрясающе, почти как Тони Кертис, чье идеально правильное, аппетитно-преступное лицо появилось на голливудском экране почти в то же время, когда Изу впервые постиг вкус славы. Я сказал об этом Мишель Бернштейн, в гостях у которой я увидел первую леттристскую метаграфику Ги Дебора («причудливый коллаж»), содержавшую в себе изорванное фото Изу. «Нет, - сказала она – Элвис Пресли!». Полем действия для Изу было высокое искусство, его теории темны, но телесно, инстинктивно он был гончим псом.

Описание Изу своего завоевания Парижа – из L’Agregation d’une nom et d’un messie («Сотворение Имени, сотворение Мессии») 1947 года – дает кое-какое представление о его мономании. Приехав в город с чемоданом рукописей и рекомендательным письмом к тогдашнему редактору издательства Gallimard Жану Полану, Изу прямиком направился в офис своего – он был уверен – будущего покровителя; была суббота и Полан на месте отсутствовал. Исходя из своего принципа «минимума и максимума» (производного из механики интенсивности-несвязности, при которой жизнь и искусство доводятся до крайности), Изу объявил себя румынским журналистом и потребовал интервью с самим Гастоном Галлимаром. От минимума до максимума оказалось недалеко: проникнув за дверь, он достал рукопись размером с книгу – “Introduction a une nouvelle poesie et a une nouvelle musique, de Charles Baudelaire a Isidore Isou”. Галлимар согласился ее рассмотреть; Полан прочел ее и, по словам Изу, «проявил интерес», однако вероятно, этот «интерес» был выказан из-за его настойчивости. Но никакого решения не последовало – и поэтому, продолжает Изу, он прибегнул к тактике «рассчитанного нетерпения», забрал рукопись и стал предлагать ее другим издателям. Это не принесло результатов.

Лишь тогда, когда Изу начал использовать свою хватку в паблисити, его положение в Париже стало более устойчивым – но для этого ему необходимы были последователи. Первым стал Габриэль Померан, с которым Изу познакомился в лавке для еврейских эмигрантов. Урожденный Померансом, нищий Померан был страстным поклонником сюрреалистского святого Лотреамона. После знакомства с Изу он стал называть себя «кантором леттризма», «святым Сен-Жермен-де-Пре». Исключенный Изу из леттристского движения в 1956-м, он пристрастился к опиуму и в 1972-м совершил самоубийство.

Впечатленный рассказами Изу о встречах с известными авторами – Андре Жидом, Жаном Кокто – Померан согласился стать вторым участником леттристского крестового похода. Темной ночью они пачкали стены Латинского квартала заявлениями о реакционной вражде поэтов соцреализма и сюрреализма по отношению к истинному творчеству. Никакой реакции. Они устроили чтения – пришли несколько человек.

Удача повернулась к ним лицом – неожиданно и вовремя раздался трубный глас дада – 21 января 1946 года, когда состоялась премьера пьесы Тристана Тцары La Fuit («Побег»), сопровождаемая лекцией одного из основателей сюрреализма Мишеля Лейриса. Тцара был героем Изу, отцом, которого он убил, фальшивым богом: прекрасная мишень. Изу и Померан позвали всех своих знакомых и купили билеты; когда Лейрис стал объяснять про дада при сидевшем в аудитории Тцаре, они поднялись со своих мест. «Мы знаем про дада, Мишель Лейрис – расскажи нам что-нибудь новое! Например – о леттризме!» «Дада мертв! Его место занял леттризм!» Естественно, Лейрис не мог понять, о чем они говорят. Крики продолжались: «Да здравствует леттризм! Врешь! Никогда не слышал о леттризме?» Раздавались крики с задних мест: «Выведете леттристов в туалет!»

Смущенный Лейрис прервал свое выступление и началась пьеса. После нее Померан прорвался на сцену и объявил, что творец эпохального прорыва в искусстве, Исидор Изу, соблаговолит разъяснить свои теории и прочитать буквенные стихи. Изу вышел вперед: большая часть аудитории покинула зал, несколько человек остались.

Таким образом Изу впервые попал в газеты – и не без успеха. Первая полоса ежедневной левой газеты Combat пестрела заголовком «ЛЕТТРИСТЫ СОРВАЛИ ЛЕКЦИЮ О ТРИСТАНЕ ТЦАРЕ». Возрастающая известность повлекла взросшее число последователей – и по этой причине, утверждал Изу, Галлимар предложил контракт. Но, судя по слухам, Галлимар сделал это из-за того, что последователи Изу пригрозили поджечь его издательский офис – хотя такие слухи только придавали огоньку. Спустя шесть месяцев после прибытия в Париж неизвестно кем, Изу вошел в моду.