gileec

Мишелем завладела его первая навязчивая идея. Он начал искать по книжным лавкам запрещенные памфлеты Морраса. Ему сказочно повезло: нашлось целое 25-томное собрание сочинений. В теперешней Франции, предавшейся бездушному материализму, ментальности выживания и регуляции питания, бездумной моде на технические новинки и мании комфорта, оказавшееся вне закона Action Française могло считаться новым подпольем, новым сопротивлением – тем, что так искал Мишель. Встречаясь на тайных собраниях в послевоенные 40-е, он вместе с другими сподвижниками пытался возродить героический дух предвоенных 30-х.

На роялистских собраниях он познакомился с «Жаком», молодым человеком, который стал его лучшим другом. Жак воспринимал фашизм как последнюю стадию гниения полностью прогнившего современного мира: он жил ради подлинного спасения, ради Церкви Воинствующей, не боящейся костров и обстрелов, ради чудес эпохи, приближающей к небесам, свободной от рационализма, вогнавшего жизнь по горло в землю. Он познакомил Мишеля с понятием веры: целью было отречение, искрой была власть, но в сегодняшней Франции не было власти. Гражданская война в Испании, говорил Жак Мишелю, была первым крестовым походом за семь столетий, но Франция отвернулась от него. Отец Мишеля порвал фотографию Пассионарии; несмотря ни на какие пытки – Мишель знал – Жак не отречется от Франко.

Они оба присоединились к ультра-правой, но не запрещенной Republican Freedom Party. В ней объединялись демобилизованные бойцы «Сражающейся Франции», бывшие партизаны Сопротивления, самозванные ницшеанцы, гомосексуалисты и клинические психи, вся люмпенизированная мелкая буржуазия послевоенной Франции. Мишель и Жак стали в RFP наемными бандитами. Как и большинство других, они были завербованы в Латинском квартале – как тридцать лет спустя агенты неонацистского Национального Фронта будут рекрутировать панков и скинхедов в британских пабах. Соблазненная путешествиями, бесплатной кормежкой и приключениями, банда нападала на оппозиционные митинги и служила телохранителями для руководителей RFP. Они научились технике засады; когда леваки собирались в своих кафе, Мишель сотоварищи выскакивали из-за столов и избивали их. Они восставали – как мог объяснить Мишель – против скуки общественного порядка.

Мишель путешествовал по всей Франции с заданием обращать рабочих в рабство марксисткой идеологии – в рабство, как говорили все марксисты, тех бизнесменов, которые оказывались кандидатами RFP. Слушая рабочих, Мишель понял одну вещь: кто бы ни были их хозяева, ему никогда не удастся их освободить. По тем же причинам RFP двигалась в никуда; один за другим лучшие товарищи Мишеля возвращались в церковь. Он обратился к священнику и получил указания; 14 августа 1946 года он крестился.

Ничего не произошло. Он искал удара молнии, а получил право зажечь свечку. Возвратившись в Париж, он вместе с Жаком вознамерился начать свой фашистский журнал; но дело не заладилось, поскольку нужна была государственная лицензия. Поэтому они присоединились к умирающей роялистской газете. Мишель путался в словах; он теперь предпочитал мессы. Он стремился скорее к точной ограниченности, чем ограниченной точности, решив, что если похоть была человеческим пороком, первородным грехом, то для божьего сына даже брак оказывался безнравственен. Чтобы сохранить журнал на плаву, они с Жаком организовывали лекции на Левом Берегу; готовясь к вечеру о Сократе, он наткнулся на споткнувшегося в объятия Заратустры Ницше и обнаружил «пугающее, кровавое богохульство: «Бог умер».

Окончание следует.

Исключенный из школы за свои предположительные преступления, шестнадцатилетний Мишель нашел работу в государственном бюрократическом аппарате. Деятельности там было на час работы, остальное время он просиживал брюки и читал газеты. В Лионе как раз судили Шарля Морраса за измену родине.

Моррас организовал Action francaise после того как утихло дело Дрейфуса. В 1894 году французский офицер Альфред Дрейфус, еврей, был осужден за государственную измену и отправлен на Чертов остров. Частично благодаря полемичному «Я обвиняю» Эмиля Золя, свидетельства, на которых основывались обвинения, признали фальшивкой и в 1906 году Дрейфус был реабилитирован. Разногласия раскололи Францию надвое. Они разоблачили французский антисемитизм и должностную коррупцию; по всем чинам и рангам прокатилась волна отрешения от должностей. Скандал разделил французское общество, поместив тысячи интеллектуалов не на сторону государства, но на сторону ценностей, свободных от любых проявлений национализма; это положило начало сюрреалистскому бунту. Для Морраса эта ситуация означала одну вещь: французская культура погрязла в декадентстве, она ослабла, стала несостоятельной. Такое заключение он сделал не от того, что Дрейфус оказался изгнан из французского общества, а от того, что он вернулся туда с почестями: с орденом Почетного легиона еврей-предатель расхаживал по улицам как честный человек. Франция больше не существовала; Моррасу предстояло ее возродить.

В маргинальных газетах и памфлетах Моррас призывал к возвращению монархии, к классицизму, к уничтожению современного искусства. Против модернистской двусмысленности и релятивизма он ставил чистоту древнегреческой культуры; он обнаружил «средиземноморскую» связь между основателями западной цивилизации и их теперешними заблудшими и рассеянными потомками – всеми теми, кто мог читать его и понять. Это было маргинальное движение в 1910-е, 20-е и 30-е, но оно было сильно в определении каждого своего успеха как обещания окончательной победы – кирпич к кирпичу Action francaise закладывало фундамент французского приятия фашизма. Покоренная Гитлером Дания попыталась защитить своих евреев; Франция извергла их из себя.

После смерти Гитлера и осуждения нацистов в Нюрнберге Мишеля гораздо меньше интересовала суть доктрины Морраса – он был обольщен тоном его выступлений. Где-то в доках, старик стоял и разоблачал своих хулителей. Глухой и осужденный, он говорил часами; он ничего не пропускал. Он призывал к великой Франции, к «настоящей» Франции. Он звал французскую молодежь последовать за ним – отомстить за него. Он «навел первые лучи порядка и всеобъемлющей дисциплины в темное царство моей духовной анархии, - писал Мур – и я больше не принадлежал себе. Несколько месяцев я чувствовал себя сиротой, обретшим отца и мать». Представ перед судом истории, Моррас остался пережитком. Для Мишеля он стал первым обещанием молодости: никаких компромиссов, несмотря ни на что.

Контекст этого события, которое тогда обсуждалось в газетах по всему миру и теперь забыто, сегодня не так очевиден. В 1950 году религия вновь обрела могущество, перед ней вновь почтительно замолчали. Кампания за запрет женского труда и возвращение женщин на кухню следовала за кампанией по возвращению всех в лоно церкви. Папа – Пий XII, антисемит, чьи фашистские симпатии были завуалированы лишь слегка, - превозносился далеко не только церковной прессой; исключение из правил, которого не знал Иоанн XXIII, ни даже Иоанн Павел II. Акция в Нотр-Даме сегодня бы воспринималась озорством, тогда она была сродни убийству.

На следующий день «Нью-Йорк Таймс» посвятила четыре первые страницы – четыре полные страницы – Пасхе-по-всему-миру. Главной темой выпуска стало шествие на Пятой Авеню и наставления Папы в его публичной проповеди; «своенравный» инцидент в Нотр-Даме заслужил столько же строчек, что и заметка из дождливого Лондона:

Поздним утром прошло «Пасхальное шествие» организованное одной лондонской популярной газетой, посулившей 50 фунтов для женщин за самый яркий наряд в центральном Лондоне. Знаменитости радио, кино и театра не испугались плохой погоды, одевшись в свои лучшие платья.

В Париже выходка попала на первые полосы всех газет. Орган Коммунистической партии, ежедневная L’Humanité, разгромила событие в пух и прах. Самостоятельная Combat сделала то же, но только в более мягких выражениях: «Можно признать право человека верить или не верить в бога. Можно признать, что фарс необходим и что, в некоторых случаях, даже насмешка действием оправданна. Но…» Поддерживая имидж популярного форума для авангарда, газета предоставила свои страницы для споров по этому вопросу: сперва Андре Бретон, а за ним и большинство сюрреалистов прислали свои соображения о случившемся.

Почти во всех этих соображениях присутствовала странная ностальгия. Чудное в ней то, что это ностальгия по тому, чего никогда не было, по славным денькам, которые никогда не были прожиты, по тому взрыву, который так и не произошел. Сюрреалисты ревниво приветствовали произведенный скандальный эффект, но в истоке их радости находился вакуум стыда за двадцатилетнее ожидание в кафе и галереях своих незаконнорожденных детей для передачи им своего наследства. «Совершенно естественно, что удар пришелся в самое сердце спрута, до сих пор душащего вселенную», писал Бретон о Нотр-Даме. «Это случилось в том самом месте, где мы в нашей молодости – Арто, Кревель, Элюар, Пере, Превер, Шар и многие другие – иногда мечтали нанести свой удар». Приходилось ли ранее Бретону, будучи столько лет трибуном протеста, уступать такую большую часть сюрреалистской территории, признавал ли он, что против действия, пусть неудавшегося, мечта останется мечтой? Мур «принял меры», писал Шар, как будто бы внедрение Муром в общественное сознание сюрреалистского духа – если это на самом деле и так – открыло, что годы сражения Шара в рядах Сопротивления были не более, чем умозрительной подменой борьбы с настоящей жизнью. Принося извинения, плохие отцы приветствовали своих сынов, но сыновья не приветствовали отцов.

Из четырех «иллюминатов» (Combat) только Мур был задержан: архиепископ обвинил его в самозванном монашестве. Мура направили на психиатрическое обследование, что изменило точку зрения редакции Combat на инцидент, после того как назначенный судом иностранец, некий доктор Роберт Мико резюмировал, что у Мура «бешеный идеализм», «презрение к тому, что лежит за пределами его понимания», «предрефлексивное cogito», «индифферентные окулярно-сердечные рефлексы», «правильная сексуальность (стыдливо признанная)», «способность пойти до самой сути веры» и «мгновенно переноситься в другие эпохи», «раздражение от внушения о том, что Бытие превосходит Существование», «воображаемая кратковременность», «удивительные приступы высокопарных, выбрасываемых как парашюты и пикирующих неологизмов», а также «преувеличенная чопорная параноидная логика, в которой больше точной ограниченности, чем ограниченной точности».

Это был шедевр французской литературной критики. Клинически, может, это и было верно – но, смешав политику с предписаниями, доктор Мико сел в лужу. Мур, вероятно, больше не станет хулиганить в соборах, сообщал доктор, но во время кратковременного заточения в лечебнице он определенно дал понять, что посягнет на «общественный порядок в зажиточных районах».

Доктор Мико зашел не в ту степь, следующий скандал превзошел первый, и после одиннадцати дней содержания под стражей Мура освободили. Спустя три месяца он написал Malgré le blasphéme («Несмотря на богохульство»), книгу, настолько про-церковную, что тот самый архиепископ, мессу которого прервал Мур, рекомендовал всем церковным библиотекам запастись ею. Повторяя судьбу Шарля Морраса (1868-1952), харизматического лидера монархистской профашистской фракции Action francaise и Фелисите Ламенне, крестоносца религиозной свободы из XIX века, Мишель Мур превратился в банального церковного энциклопедиста. Он умер, респектабельный и устаревший, в 1977 году. Инцидент в Нотр-Даме, как заметил корреспондент Combat, был ничем иным как «хорошим началом литературной карьеры».