гилеец в модном котелке (gileec) wrote,
гилеец в модном котелке
gileec

Category:

[7] Путешествие с открытым сердцем (часть первая)




...Третьи уходили в поле и там что-то тщетно воображали своей фантазией.
— Андрей Платонов. Чевенгур


“Путешествие с открытым сердцем” — таким был подзаголовок романа “Чевенгур”, полностью отразивший настрой моего путешествия в Пустозерск в составе археологической экспедиции в августе-сентябре 2013 года. Много странных, неожиданных дум передумалось в той поездке, много неожиданных находок в глубинах памяти. Впрочем, не так уж это удивительно: интересуясь и занимаясь автоархеологией (“самокопанием”), я-таки занялся самой настоящей археологией — а занявшись ею, чего только не найдешь. Например, можно обнаружить отправную точку своего путешествия. Это ведь только формальность, что были Соловки—знакомства—мой нынешний НИИ и теперь экспедиция. Таинственный поезд “Париж—Пустозерск” доставил меня сюда. Но отправная точка — не “ситуационистский” Париж мая 2013 года, и не “леттристский” Париж мая 2012-го, а “джим-моррисоновский” Париж августа 1996 г. Из столицы мира, от точки нулевого километра перед Нотр-Дамом — через годы и путешествия — дорога под землю в норы зеленых кротов, как пела группа “Неприкасаемые”. Кротов истории, добавил бы я.

Посещение Пер-Лашез в тот раз было первой остановкой того таинственного поезда. Я и не думал, что кладбище может быть прогулочным парком. Нет, конечно, я знал, что из него можно сделать невесть что — к тому времени я уже два или три раза ездил с сестрой в Питер на дни памяти Цоя и видел все эти фанатские сборища на Богословском кладбище. Но чтобы вот так, с часами работы, с фонтанами, с указателями, со скамеечками и смотрителями — это для меня было в новинку. Знаменитый бюст Моррисона уже к тому времени украли: мы пришли, когда могила была огорожена лентой и стоял полицейский. На выходе мы купили пару открыток с изображением места нашего “паломничества”. Хорошо хоть не стали фотографироваться на его фоне.

А до этого мы успели прошвырнуться в Нотр-Дам. Напротив храма, на площади находится точка отсчета всех французских дорог, наподобие нашей, у Воскресенских Ворот. Там фотографируются и загадывают желания туристы. Моя сестра взяла видеокамеру и предложила заснять меня стоящего на этом знаке. Я встал и начал думать, что бы такое загадать. Мы слышали новости из России об операции “Джихад”. Я загадал желание, чтобы закончилась война. Вскоре последовали Хасавюртовские соглашения.

* * *
Иван Иваныч родился в Пустозерске в конце 1940-х. Его фамилия — одна из самых распространенных в тех местах и упоминается, например, в путевых очерках художника Александра Борисова “У самоедов” (1907). И сегодня он, проживающей в ближайшем к городищу населенном пункте, в деревне Устье, является старожилом Пустозерска, можно сказать Вергилием. Иваныч (так его называют знакомые) — неутомимый путешественник, объездил вдоль и поперек всю русскую Арктику и не то чтобы с научными целями, а скорее из интереса, того самого неизбывного мужского интереса, заставляющего вновь и вновь по возвращении домой вскоре снова собираться в дорогу. Побывавший с самых далеких уголках Севера, Иваныч, тем не менее, очень ценит свою прямую принадлежность к Пустозерску — уголку тоже весьма не близкому. Некоторое время он даже был сотрудником Пустозерского музея-заповедника (расположен в Нарьян-Маре, там есть экспозиция, посвященная городищу и оттуда же отправляются экскурсии), потому что застал последние времена этого места, когда там теплилась жизнь, а также из-за того, что он прекрасный проводник, помнящий множество фактов и историй, ну, и, конечно, имеет средство передвижения (лодку), на котором можно возить туристов и не только. Собственно, нашу экспедицию перевез на место нашего лагеря тоже он и вместе с нами, из того же самого интереса, участвовал в раскопках. В данном случае, интерес у Иваныча еще замысловатее: как я понял, он хотел откопать какую-нибудь ценную археологическую находку, старинную монету, например, но вряд ли с целью оставить себе, а просто, чтобы потом поставить себе это в “плюсик” и рассказывать другим. В этом нет бахвальства, спеси или “коллекционирования” — я думаю, что здесь тот самый азарт, заставляющий снова отправляться в путешествие. Когда мы в конце концов докопались до деревянного фундамента церкви XVIII века, Иваныч заморочился и отпилил себе большой пень от него, отволок его в лодку и отвез к себе домой в Устье — как раз до таких вещей он падок и у него дома есть небольшая подборка подобных артефактов, которые он любит показывать гостям. Но ему, конечно, не только интересно делиться воспоминаниями, но и самому узнать что-то новенькое, поэтому он с увлечением принимал участие в работе. Как он объяснял, ему было любопытно узнать, что находилось раньше в тех местах, где прошло его детство.

Иваныч приезжал к нам на лодке каждый день, привозя всякий раз на выгул кого-нибудь из своих трех милейших собак и даже поставил свою палатку в нашем лагере, чтобы иногда — как у нас было заведено — “подавить клопа” в наш послеобеденный “тихий час”. Бывало, если мимо нас по Городецкому озеру проезжала чья-нибудь лодка, он, казалось, с некоторой ревностью вглядывался: “кто это там едет по моим местам?” — Иваныч, как я понял, привык себя считать представителем, пережитком Пустозерска, и про всех остальных, немногочисленных, обитателей тех мест говаривал с еле-еле заметным (и думаю, еле-еле тлеющим) пренебрежением: “браконьеры!” — так шутил он про тех, кто ездил на лодках в грибные места или поставить сеть на соседний мыс.

Мне вспоминаются два мимолетных разговора с Иванычем, которые, вероятно, могут подчеркнуть этот рассказ о нем. Однажды мы обедали всей командой и между старшими — нашим начальником Ильей Борисовичем, ученым Анатолием Николаевичем и Иванычем — вспыхнула беседа о том, кто-где-когда побывал в Арктике. Рассказывались умопомрачительные истории, упоминались всевозможные чарующие географические названия вроде Каниного Носа, Мыса Желания, Маточкина Шара — Иваныч, как я уже сказал, обошел со всевоможными экспедициями российскую часть Арктики вдоль и поперек. И тут я в какую-то заминку, под впечатлением от услышанного, задал вопрос, немного не в тему: “Иван Иваныч, а вы были когда-нибудь заграницей?” Иваныч несколько смутился и ответил: “Да, один раз”. “А где?” — продолжил я. “В Чехословакии” — снова помедлив ответил Иваныч. Несколько секунд я в недоумении вычислял год его рождения. “Тогда, в 68-м?” — “Да, в армии” — “... И...как?” — “......Много людей погибло…” — Судя по настрою Иваныча, я понял, что ему не очень приятны эти воспоминания и не стал расспрашивать подробности.

Другой разговор тоже получился недолгим, удивительным и оставляющим пищу для размышлений. В какой-то день мы шли с ним вдвоем из нашего лагерю к месту раскопа и я спросил его, как жителя дальнего уголка, известно ли ему о девушках, танцевавших в храме и попавших за это в тюрьму. Иваныч ответил: “Да, конечно. Но столько шуму из-за этого, я думаю что это пиар и, на самом деле, они не сидят в тюрьме”. — “Как это не сидят!!!??” — “Ну, так… Я человек не религиозный, но танцевать в храме это перебор, конечно. Наказывать за такое нАдо” — “Ну, вы ведь можете понять, что это было выступление против Путина?” — “Ну, а что Путин? Что против него выступать?.. Я его видел, кстати, он приезжал как-то [забыл название места, упомянутое Иванычем — где-то на Севере], я стоял в метрах десяти от него, ближе не подпустили…”

Я привожу эти разговоры не для того, чтобы показать себя или моего собеседника с какой-либо стороны, а чтобы показать (попытаться показать) “фатум человека — точку пересечения общих тенденций”.

Но спасительную функцию Иваныча, на самом деле, трудно было переоценить. И дело не только в том, что он работал “из интереса” наравне со всеми и что с его собаками было веселее. Иваныч способствовал, не побоюсь так выразиться, “психофизическому высвобождению энергии”.



Фотография из Википедии. На скамейке сидит Иваныч.


Как известно, тяжелый физический труд (в данном случае, археологические раскопки) требует той отдачи, при которой организм высвобождает энное количество “отрицательной” энергии. Такая энергия часто аккумулируется в нецензурной лексике. Ни для кого не удивительно, что люди, занятые тяжелым физическим трудом, в процессе работы много матерятся. Но в нашей экспедиции поначалу это было проблемой. Для работы в поле к нашему десанту из трех человек в Нарьян-Маре присоединились еще три молодых сотрудника местных музеев. Все шестеро — интеллигентные люди, большинство из которых обращается друг к другу по имени-отчеству. Тем более, что эти троицы познакомились только накануне отправки на местность. И когда рабочий процесс завертелся, люди встали перед той невысказанной проблемой, что по своей интеллигентской натуре, по существующей в команде разнице в возрасте и по краткости знакомства между собой они не могут лишний раз ругнуться, применяя физические усилия. Ситуацию спас Иваныч. Он тоже практически не ругался матом, но у него в словаре имелось спасительное слово-связка: “бляха”, которое можно было применить по любому поводу. Все с облегчением взяли “бляху” на вооружение и она спасала нас много раз в самых трудных моментах, когда приходилось напрягать все свои физические силы.

* * *
Работая в раскопе, я как будто бы попал в музей современного искусства. Живопись всегда была моим слабым местом — можно сказать, что до последних лет я вообще не понимал ни ее законов, ни ее задач. Орган для ее восприятия у меня был совсем не развит. Я имею в виду прежде всего, конечно, абстрактную живопись, потому что искусство передвижников или соцреализма мне было понятно хотя бы на “литературном” уровне (“что изображено на картине и какой ее смысл”). Но с тех пор, как я заинтересовался разного рода авангардом, сначала литературным, а потом художественным, моя “визуальная чувственность” постепенно восставала ото сна. Но, разумеется, до понимания теорий цвета Матюшина, Кандинского, Иттена мне еще очень далеко.




Горизонты и пейзажи Пустозерска в контексте теорий цвета довольно бедны. Даже в летний солнечный день ничто вокруг не играет сколько-нибудь яркими красками. Что уж говорить о цветовой гамме в обычную для этих мест серую промозглую погоду? Но не то оказалось в раскопе.

Сначала это было не так заметно, потому что глубина была небольшая, да и усталость еще не брала свое. Но как только мы спустились под землю на уровень выше человеческого роста, начались “видения”. Мои старшие коллеги в какой-то момент стали фотографировать и обсуждать культурные слои. Я тоже их разглядывал своим дилетантстким взглядом и помалкивал. Работая, я время от времени останавливался передохнуть и, облокотившись на лопату, бездумно смотрел на стены раскопа. И вот, что я однажды там увидел:



Пауль Клее. "Ковер памяти" (1914)


Конечно, нельзя сказать, что вековые слои почвы играли какими-то красками. Они имели свой естественный землистый цвет. Но, не побоюсь этого слова, фактура была настолько сочной, что моя визуальная чувственность прямо-таки нежилась от наслаждения. Поверхность, в которую я вглядывался, отражалась на сетчатке глаза и мне казалось, что я начинаю смутно догадываться о том, для чего Матюшин, Кандинский и Иттен работали над своими теориями цвета. Я повернул голову и на другой стене раскопа увидел такое:



Картина Марка Ротко (1961)


Некоторое время я стоял завороженный, пока у меня не попросили лопату, на которую я опирался и не всунули в руки лом, чтобы мне продолжить долбить очередной слой мерзлой земли. Я, припоминая свой дворнический опыт, изо всех сил, словно старатель на Диком Западе во времена Золотой лихорадки, обрушивал один за другим удары ломом. Спустя несколько минут, снова выдохшись, и облокотившись уже на лом, я стоял и смотрел себе под ноги. Вот что там было:



Михаил Ларионов. "Лучистская композиция" (1910-е)


В этот момент я окончательно убедился, что мои визуальные абберации неслучайны. Несколькими днями ранее наш начальник Илья Борисович поручил мне обмыть в воде наши первые находки в одном из первых слоев. Я отправился в лагерь, набрал воды в таз и затем около часа сидел за столом, очищая от земли камни, ржавые гвозди, куски кожи, стекло, проволоку и прочие такие штуки. Помыв их, я разложил все это на деревянной доске, почему-то задержал взгляд и стал всматриваться в разложенные предметы. Я смотрел и не мог понять, почему получившаяся “композиция” меня так завораживает. Я ощущал какую-то странную гармонию, чрезвычайно приятную моему визуальному чувству. И вдруг мне стало понятно, что находится у меня перед глазами.


   
Ассамбляжи Курта Швиттерса: "Дом маленьких морячков" (1926) и "Мерцкартина с радугой" (1939)


Продолжение
Tags: sinodik
Subscribe

  • Синодик опальных

    О прохождении нескольких людей через довольно краткий промежуток времени, или Рассказ о том, чем мы были раньше, до того, как стали тем, чем,…

  • [10] Тихий парад. Окончание

    Где-то, наверное, пару лет назад я копался в Википедии и решил полюбопытствовать, что творилось в мире в год моего рождения, в 1981-м. Но больше…

  • [9] Человек, о котором обещала музыка

    Так уж повелось, что я люблю писать письма. Не сказать, что с трепетом отношусь к этому жанру, но в иные моменты довольно серьезен. Более того,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments