гилеец в модном котелке (gileec) wrote,
гилеец в модном котелке
gileec

Categories:

Путешествие с открытым сердцем (часть вторая)


Константин Истомин. "Вузовки" (1933)

Никто не относится к женщинам столь надменно — агрессивно или презрительно, — как мужчина, опасающийся за свою мужественность. Те, кто не робеет среди себе подобных, скорее расположены признать себе подобной и женщину.
— Симона де Бовуар. Второй пол

Я хотел бы поговорить о мужской компании и приватном мире мужчины. О неизбывном театральном чувстве, присущем людям, казалось бы, совершенно далеким от таких вещей.

Когда мы прибыли на местность, разбили палаточный лагерь, потихоньку обустроили походный быт, я по привычке начал ждать, когда же начнутся мои “городские ломки”. Я никогда не был человеком походного склада и любителем таких путешествий, однако несколько раз оказывался в походных условиях. Главным моим удивлением всегда в этих случаях становился тот факт, что мне все равно. Перемена бытовых условий почему-то никак не влияла (и, как я в очередной раз убедился в Пустозерске, не влияет) на мой настрой. У меня не бывает периодов адаптации: в походные условия я окунаюсь так же легко, как возвращаюсь в городские. Но говорю об этом не ради бахвальства “мужской” беспристрастностью и выдержкой. А затем, что такое же “безразличие” свойственно мне и в случаях попадания меня в мужскую или женскую компанию.

На рубеже тысячелетий я учился на филфаке педагогического вуза, где 98 % учащихся были девушки. Со мной в группе учился еще один парень, но мы обычно ходили на занятия по очереди, так что для преподов было естественно здороваться с аудиторией: “Здравствуйте, девушки… и молодой человек”. Впоследствии мне приходилось попадать в походные условия в чисто мужской компании, но, видимо, мне везло на интеллигентных людей и никакие брутальные мужики-матерщинники мне не попадались — так что принципиальной разницы в своем ощущении от женских компаний и мужских я не замечал.

Однако я хотел затронуть тему приватного мужского мира. На картине Константина Истомина “Вузовки” можно увидеть приватный мир женщины. Здесь я повторю цитату из “Видений любви и смерти” Джима Моррисона:

Окна — это глаза дома. Ты смотришь из тюрьмы своего тела, а другие могут заглянуть к тебе. Тут нет одностороннего движения. “Видеть” всегда означает возможность нарушить приватность, потому что в то время, как глаза открывают огромный внешний мир, наши личные бесконечные внутренние пространства открыты для других.

Вот и здесь на картине окно, намекающее на огромный внешний мир, окно, через которое наши личные бесконечные внутренние пространства открыты для других. Картина, действительно, очень точно передает ощущение женского камерного общения, общежития, потому что и на фото тех лет можно увидеть нечто подобное. Но я не стал бы идеализировать эти картину и образ, потому что в таком мире создаются песни вроде “Выгони ее”. Ни картина Истомина, ни фотография девушек не представляются мне идиллическими — в них нет и напускного “закошмаривания”, но в них подспудно возможно все. Ощущение хрупкости этого мира неизбывно.


Приватный мужской мир мне представляется другим. Он весь направлен вовне, на преобразование, это “огромный внешний мир” — мир за окном. Мир без окон без дверей, мир бескрайних арктических просторов, там, “где небо сливается с дикой равниной, где человек, пересекая пространства, попадает в легенду” — мир Золотой лихорадки.

Я помню одну вещь, которая меня удивила и заставила задуматься. Начальника нашей экспедиции Илью Борисовича я знаю вот уже три года, с тех пор как пришел работать в НИИ. Но в походной ситуации мы оказались впервые. Я знаю его как мягкого, вежливого, веселого, умного ученого (историка, археолога). Он семейный человек, обожает жену и своих маленьких дочек. Но при всей своей любви к семье он, конечно, не мыслит себя без научных разысканий в поле, без далеких и дальних поездок (впрочем, с женой он познакомился в экспедиции, так что там полное взаимопонимание). И во время работы в Пустозерске я увидел Илью Борисовича чуть-чуть с другой стороны.


Не знаю, может быть, знакомство с тремя молодыми ребятами из Нарьян-Мара этому способствовало (новая аудитория!) или общая повседневная специфика нашей жизни, но каждый день — практически в любой ситуации — на какую бы тему ни заходил разговор (обычно за столом, т.е. три раза в день!), Илья Борисович всегда рассказывал какую-нибудь байку, случай или анекдот из времен своей армейской службы (35 лет назад), или из своего детства в семье военнослужащего в Восточной Германии (40-45 лет назад). Повторяю, каждый день мы слышали несколько новых армейских или детских историй — по любому мало-мальскому поводу. Это было что-то феноменальное: в нашей обычной, городской жизни Илья Борисович никогда не фонтанирует этими рассказами, но тут его как прорвало. О чем бы мы ни заговорили, все равно тема упиралась в слова нашего начальника: “А вот у меня был случай (был знакомый)...” Три недели ежедневных коротких воспоминаний! За двадцать дней мы услышали в общей сложности около сотни таких баек.

В один день (шла уже вторая неделя), за обедом, когда мы услышали коронное вступление “А вот у меня был случай…”, я вдруг почувствовал настоящую тошноту. Меня реально замутило от этих рассказов (а большинство из них были вполне веселые, остроумные, парадоксальные, интересные — и рассказчик почти никогда не повторялся). Я облокотился на стол, закрыл руками лицо, и вдруг мне пришла в голову мысль о том, как диковинно устроена память этого человека: Илья Борисович почти ничего не рассказывал о случаях из научных экспедиций, но он в мельчайших подробностях помнил обстоятельства тридцати-сорока-летней давности. И он не представал каким-то напускным весельчаком и балагуром — видно, что для него дороги эти воспоминания. Ему не надо было ни на кого производить впечатление, даже на наших молодых сотрудников, по отношению к которым он вел себя очень корректно, интеллигентно, приветливо и на равных — он охотно делился с ребятами научным опытом и мы были не равны единственно в том, что он просто руководил общим ходом работы. Я вдруг понял, что в этих ежедневных импровизированных скетчах можно было увидеть приватный мир мужчины, в котором нет ни грубости, ни надменности, ни пошлости, ни уныния, ни злобы, а только веселость и благодарность — не растраченные ни тяжелыми испытаниями, ни дальними расстояниями, ни маргинальным положением ученого в нашей стране, вынужденного большую часть времени заниматься бесконечными заявками и просьбами о финансировании, чем собственно работой по призванию.


* * *
Последний день в Пустозерске мы провели в пешей прогулке, посредством которой за несколько часов добрались до деревни Устье. Отправив наших молодых помощников с рюкзаками на лодке Иваныча, я с Ильей Борисовичем и Анатолием Николаевичем фиксировали на фото и видео то, что в наших научных исследованиях называется культурным и природным наследием. Подошли мы, конечно, и к памятному месту казни протопопа Аввакума и его единомышленников: инока Епифания, попа Лазаря и дьякона Федора. Я и раньше в редкие минуты перерывов в работе подходил сюда, но теперь я пришел, можно сказать, попрощаться. Стояла промозглая погода, с Городецкого озера дул ветер, шел неприятный мелкий дождь. Пока Илья Борисович вдалеке фотографировал и переписывал в блокнот надписи на другом “объекте”, я подошел к самому знаменитому пустозерскому памятному кресту и медленно пробил четыре раза в колокол: с думой о четырех сожженных на этом месте людях, о четырех найденных в нашем раскопе захоронениях (три младенца и один взрослый), о четырех героях моих мемуаров. Я слушал музыку волн на озере и музыку ветра. И вдруг со мной произошла слуховая абберация. Я услышал то, что происходило здесь в тот день казни. Может быть, Аввакум и не говорил здесь своих легендарных последних слов: “Коли будете таким [двуперстным] крестом молиться, во век не погибнете, а покинете этот крест, и город ваш песок занесет и свету конец настанет” — может быть, он ругался, смеялся, плевался и кричал что есть мочи: “Come on, baby! Light my fire!” — “Давай, парень, зажги мой огонь!”. И, может быть, инок Епифаний, чьи останки не были найдены после того, как костер догорел, говорил спокойно своим товарищам по несчастью: “Все идет вперед и вперед, ничто не погибает. Умереть — это вовсе не то, что ты думал, но лучше”. И, может быть, поп Лазарь шептал себе под нос, охваченный огнем: “Пропали уши у меня средь бела дня…” — И, может быть, дьякон Федор, обгорело улыбаясь, думал про себя: “Goodbye to my arms. Farewell to myself. So long to the world. Nothing really exists”. Я оглядывался вокруг и видел тот пустозерский пейзаж, который представлял себе до приезда сюда. Не знаю, было ли так, как мне это послышалось, но я в тот момент чувствовал себя как тогда — в 1996-м, стоя в центре мира, на точке нулевого километра Франции напротив Нотр-Дама, загадывая свое желание.





Продолжение
Tags: sinodik
Subscribe

  • Синодик опальных

    О прохождении нескольких людей через довольно краткий промежуток времени, или Рассказ о том, чем мы были раньше, до того, как стали тем, чем,…

  • [10] Тихий парад. Окончание

    Где-то, наверное, пару лет назад я копался в Википедии и решил полюбопытствовать, что творилось в мире в год моего рождения, в 1981-м. Но больше…

  • [9] Человек, о котором обещала музыка

    Так уж повелось, что я люблю писать письма. Не сказать, что с трепетом отношусь к этому жанру, но в иные моменты довольно серьезен. Более того,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments