?

Log in

No account? Create an account
[1] Обитель омоновца: о новом романе Захара Прилепина - vision in motion [entries|archive|friends|userinfo]
гилеец в модном котелке

[ website | гилея ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

[1] Обитель омоновца: о новом романе Захара Прилепина [май. 31, 2014|05:40 am]
гилеец в модном котелке
[Tags|, ]


С творчеством Захара Прилепина я понаслышке знаком очень давно, потому что в середине 2000-х работал в книжном магазине и у нас продавались его книги. На периферии моего внимания периодически проскальзывало его постепенное становление сверхпопулярным писателем. Но почитывая иногда литературную критику, я пришел к выводу, что это не та литература, которая мне интересна, а потому до последнего времени я не читал его книг. Но известие о выходе нового романа Прилепина «Обитель» меня заинтересовало. Дело в том, что в настоящее время я в Институте Наследия участвую в группе подготовки большой коллективной монографии, посвященной истории освоения Соловецкого архипелага и мне приходится иметь дело с разного рода архивными источниками, в том числе связанными с периодом существования Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН, 1923—1933). На этой почве я решил полюбопытствовать и прочитал роман.

Полагаю, мне надо пояснить, с каким культурным багажом я подошел к «Обители». Во-первых, в 2010 году я целый месяц провел на острове Анзер (второй по величине остров архипелага), правда на Большом Соловецком был только проездом туда и обратно, хотя и успел осмотреть музейную экспозицию, посвященную СЛОНу. Во-вторых, тогда же я прочитал роман Бориса Ширяева «Неугасимая лампада» (в тот момент я не сориентировался, но из прочитанных вслед за «Обителью» мемуаров Дмитрия Лихачева «Мысли о жизни» — и Ширяев, и Лихачев были в свое время узниками лагеря — выяснилось, что «Лампада» это все же роман, а не воспоминания). В-третьих, по возвращении с Соловков я посмотрел документальный фильм Марины Голдовской «Власть Соловецкая» (1988). В-четвертых, мой вышеупомянутый сегодняшний интерес… Но все перечисленное не дает мне возможности (если только самую малость) судить о романе Захара Прилепина с точки зрения специалиста и в какой-либо степени эксперта по истории СЛОНа. Из некоторых интервью с автором мне известно, что он много работал с историческими источниками и, читая «Обитель», я не думал ловить его на лжи — ведь это все-таки роман — и признаю его преимущество в понимании реалий. Однако я и не литературный критик. Сформулирую так, что выступаю здесь скорее как читатель, интересующийся темой, задающийся вопросами и осмысливающий прочитанное не строго, но критически, с интересом, но не принимая все на веру. Конечно, мне стало интересно, почему в наше время популярный писатель обращается к этой полузабытой теме, возвращает ее к общественной дискуссии и зачем такая реклама в СМИ (и даже в метро) сегодня этому возвращению.

Книга читается очень легко. В период майских праздников 740 страниц текста я проглотил за пять дней. Но в данном случае это не знак качества для литературы: в свое время «Код да Винчи» я прочитал за два дня. Безусловно, «Обитель» — это литература для самого широкого круга читателей (см. тираж и рекламу), но, прочитав впоследствии еще один роман ЗП — «Санькя», — я не скажу, что автор каким-либо образом изменил себе: это тот же писатель, со своей узнаваемой манерой (уточню: грубоватой манерностью в духе Шкловского, когда того много за раз прочитаешь и утомишься). В «Обители» (судя по «Саньке») Прилепин взял планку повыше и на своем идеологическом уровне он справился. Дело ведь не только в литературных талантах ЗП — дело, наверное, в том, что наступило время и место для такой идеологии в широкой общественной дискуссии.


Говоря конкретно о книге, начну, пожалуй, с развлекательного, в читательском смысле, момента. Вероятно, это будет интереснее скорее тем, кто уже прочитал роман. Так как «следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная», то после «Обители» я взялся за мемуары Д.С. Лихачева: мне нужен был другой, незамутненный взгляд на повседневность СЛОНа. «Мысли о жизни» ДСЛ — это, я вам скажу, «нечто совершенно иное»: морок 740 страниц прилепинской прозы снимается уже в первых главах лихачевской истории. Посреди «Мыслей» я хлопнул себя по лбу: как же было не догадаться?! — прилепинский Митя Щелкачев это, несомненно, Дмитрий Лихачев. Эпизод в дровне (в «Обители» — встреча главного героя Артема с Митей) в страшную ночь расстрелов описан у ДСЛ как поворотный момент его духовной жизни.

В «Мыслях о жизни» Лихачева нашлось много мотивов, эпизодов и прототипов, отраженных ЗП в «Обители»: это и дворовый пес Блэк, и издевательски-роковой лозунг «Соловки — рабочим и крестьянам», и «владычка» в женской кофте, и многие другие смутно улавливаемые собирательные образы. А вот соловецких горемык-индусов, например, ЗП скорее всего позаимствовал из «Неугасимой лампады» Бориса Ширяева, как, вероятно, и мотив с монахом-отшельником, жившим в землянке и не ведавшем о СЛОНе. У Ширяева это центральный образ — ведь именно неугасимая лампада отшельника становится символом духовной силы, святости Соловков. В «Обители» монах обнаружен и арестован. Д.С. Лихачев не подтверждает эту легенду. А вот прилепинский эпизод с наказанием кричать две тысячи раз «Я филон! Я паразит советской власти!» мне попался во время моих архивных раскопок в мемуарах Н.И. Киселева-Громова «Соловецкий лес особого назначения» (там вообще шла речь о пяти тысячах раз).


Вообще, в «Обители» много эпизодов, которые я на полях для себя помечал как «Щ», в смысле «щекотка» моего интеллектуального самолюбия, выражавшаяся в узнавании мною авторских культурно-исторических аллюзий, будь то цитата из романса Вертинского, стихотворения Крученых или какой-нибудь факт из жизни СЛОНа, которым ЗП украшает повествование, а мне известный из других источников (как в случае упоминания начальником СЛОНа Эйхманисом мемуаров соловецкого беглеца, в котором я узнал прилепинский намек на книгу Созерко Мальсагова «Адские острова»). Это произошло, в том числе, и с фотографиями. Иногда бывает интересно увидеть своими глазами фото, описание которого читаешь, и у ЗП в послесловии я нашел упоминание такого снимка:

«Эйхманис на охоте [слева], это соловецкая фотография — улыбающийся, почему-то с усиками, очень красивый, в свитере, без шапки, высокие сапоги, ружье…»



Описание не совсем точно повторяет эту фотографию из архивов, но, может быть, ЗП видел другой вариант? А вот другое фото в следующем абзаце описано точно и несомненно, что имеется в виду это:



Полностью прилепинское ее описание не буду приводить: «внушительная архитектура мощного лица… лепила судьба» и прочее в таком духе.

Но все эти интеллектуальные щекотки, узнанные прототипы и понятые мною аллюзии не имеют никакого значения перед тем отвращением, которое я испытывал, по собственной воле проглатывая 740 страниц «Обители» за пять дней. И уже не щекоткой, а настоящим интеллектуальным мазохизмом могло оказаться последующее чтение романа ЗП «Санькя» — но мне надо было убедиться, что я не ошибаюсь в идеологии автора.

Я попытаюсь пояснить свое отношение к Захару Прилепину. В целом, он мне совершенно несимпатичен, ни в прозе, ни в публицистике, ни формально, ни содержательно. Но я бы не назвал его бесталанным или литературной пустышкой. У него есть свой писательский стиль (на вкус и цвет товарища нет), его увлечение и пропаганда любимых им авторов — Леонова и Мариенгофа — формально вполне достойное занятие (содержательно не могу судить), у него есть идеологический стержень, который я заметил в «Саньке» и «Обители» (стержень, об который хоть общекочись интеллектом). Но я хотел бы поразмыслить, на что Захар Прилепин употребляет свои писательский талант, волю к пропаганде и идеологический стержень. Я не идиот, чтобы давать ЗП по этому поводу советы. Смею напомнить, что этот вопрос мне интересен в свете сегодняшней популярности данного автора.

Вот недавно англичане позвонили и попросили статью о Березовском. Я говорю: нет, не хочу. Они тут же назвали цифру, которую готовы мне заплатить. И я, как полагается отцу четверых детей: «Конечно-конечно, я очень много думал о Березовском» — и тут же статью и написал. Даже очерк. Вот как у Горького было про Ленина, так у меня про Березовского.
— Захар Прилепин. Интервью «Новым Известиям»

Новый Горький явился.
— Павел Басинский. Рецензия на роман «Санькя»

У Дмитрия Лихачева, Бориса Ширяева и Захара Прилепина (и наверняка у многих других нечитанных мною свидетелей и исследователей СЛОНа) есть кое-что общее: их удивление перед повседневным лагерным абсурдом, с его газетой, литературным журналом, театром, биосадом, йодпромом, краеведением и ежедневным страхом быть униженным, покалеченным, убитым. Удивление от мистериальности происходившего или на их глазах, или в том, что можно узнать об этом. И поэтому я вполне могу понять ЗП — сюжет для романа богатейший. У меня нет никаких читательских претензий к художественному вымыслу в «Обители». В конце концов, почему Борису Ширяеву можно в «Неугасимой лампаде» рассказать о фрейлине, героически пошедшей санитаркой в тифозный барак, заразившейся там и умершей (Д.С. Лихачев свидетельствует, что прообразом фрейлины можно считать соловецкую узницу Ю.Н. Данзас, которая не только выжила, но, освободившись, написала в эмиграции воспоминания о лагере), а Захару Прилепину с его героями чего-то подобного нельзя?


Вымысел одно, а достоверность — другое. Противно было читать у Прилепина в обеих книгах описание рефлексий главных героев ЗП, Артема в «Обители» и Саши в «Саньке». Во-первых, они беспрестанны, а потому нарочиты. Во-вторых, лицо автора в них особенно заметно. С ирониями и остротами у ЗП явный перебор, особенно когда они возникают в речи и мыслях его героев в критических и опасных для жизни — или просто неуместных для этого — ситуациях. Можно было бы списать это на защитные психологические реакции, но, кажется, это не тот случай: внутренний мир героев ЗП поделен на черное и белое, там мало нюансов. И на таком черно-белом фоне, увы, иронии выходят грубостями (в том числе, художественными), а остроты — плоскими. Слово «увы» употребляю здесь из вежливости, хотя героям Артему и Саше это ни к чему, они слишком цельные характеры для этого. Если говорить по-простому, по-блогерски, то тьфу на них.

Я не устаю напоминать, что в этом очерке меня гложет писательская слава Прилепина. Но это разговор не о литературных талантах писателя, а скорее о читающей публике.

Я был и остаюсь омоновцем, нацболом и русским писателем одновременно.
Захар Прилепин в городе Лондоне


Но я сам человек системы и мрачный консерватор, неудобный, как гроб. Ненавижу демократию, как чуму. Люблю атрибуты власти, кирзовые сапоги и камуфляж.
Захар Прилепин в «Большом Городе»

Как известно, Захар Прилепин является сторонником Национал-большевистской партии, под руководством Эдуарда Лимонова. Сегодня идеология НБП в вопросе внешней политики России — это хозяин дискурса (см. программу партии). Национальное большинство противопоставлено национал-предателям. Ранее оппозиционный политик, Лимонов сегодня поддерживает Путина, а тиражи его единомышленника Прилепина растут. Они завороженные попутчики сегодняшней государственной политики. Некоторое время назад я нашел для себя объяснение этому процессу в эссе Лидии Гинзбург «Поколение на повороте» (1979). Она писала об интеллигентах, ставших такими попутчиками в 1930-е и называла тот процесс «поиском точки совместимости», одним из механизмов которого было

желание жить и действовать со всеми его сознательными и бессознательными уловками. Тогда было много талантливости и силы, и сила хотела проявляться. Для того чтобы жить, надо было оправдать. Настоятельнее всего надо было оправдать того, кто все в себе вместил и все собой выразил. Оправдание это требовало состояния завороженности. Завороженность позволяла жить, даже повышала жизненный тонус, поэтому она была подлинной, искренней — у массового человека и у самых изощренных интеллектуалов. Молодой Гегель, увидев Наполеона, говорил, что видел, как в город въехал на белом коне абсолютный дух. Я помню разговоры Бор. Мих. Энгельгардта. Совсем в том же, гегелевском роде он говорил о всемирно-историческом гении, который в 30-х годах пересек нашу жизнь (он признавал, что это ее не облегчило). Когда Сталин позвонил Пастернаку по поводу арестованного Мандельштама, Пастернаку трудно было сосредоточиться на этой теме. Ему хотелось что-то сказать и что-то услышать о смысле жизни и смерти. Пастернака упрекали, но надо помнить: телефонный провод соединял его в тот миг со всемирно-исторической энергией.

И чуть выше этого абзаца Лидия Гинзбург дает поразительно точную характеристику нацболам, лозунгом которых является «Да, смерть!»: «Властность, жертвенность, догматика — строительный материал для типологии людей революции».

«Властность — жертвенность — догматика».
«Омоновец — нацбол — русский писатель».
«Люблю атрибуты власти — ненавижу демократию — человек системы».


внушительная архитектура мощных лиц… лепила судьба

И если в «Саньке» мощной движущей силой была жертвенность, стремление к смерти, то в «Обители» во весь рост проявилась завороженность властью. Вероятно, здесь надо ввернуть цитату из романа:

Эйхманис, несмотря на то что обожал муштру, построения и военные смотры, сам был в гражданской одежде. <...> вместе с тем было в нём что-то молодое, почти пацанское.
Артём поймал себя на чувстве безусловно стыдном: в эту минуту Эйхманис ему по-человечески нравился.
Он так точно, так убедительно жестикулирует, и за каждым его словом стоит необычайная самоуверенность и сила.
Если б Артёму пришлось воевать — он хотел бы себе такого офицера. <...>
Это знание Эйхманиса [имени Артема] могло означать всё что угодно — но Артём явственно почувствовал оглушительную гордость: его знают! Он замечен!


В эпизоде бешенства Эйхманиса и его разноса подчиненных, Артем ведет себя следующим образом:

«Вот так вам, имейте привычку приветствовать начлагеря, ага…» — размышлял Артём, поудобнее устраиваясь на подводе.
Он думал всё это не то чтобы всерьёз, а скорей с некоторой усмешкой над самим собою. Но всё-таки — думал.
И не стыдился себя.


А так — в эпизоде назначения его Эйхманисом старшим группы:

«Жаль, что в военных уставах не прописано, что помимо ответа «Будет исполнено!» — можно в особо важных случаях подпрыгивать вверх, — совершенно спокойно и очень серьёзно думал Артём, — …подпрыгивать и орать».

Я привожу эти цитаты не за тем, чтобы показать неприглядную сторону главного героя, который в некоторых других ситуациях может вести себя более благородно. Это — пример завороженности властью; есть и другой. В той части романа, когда Артем попал на Секирную гору, где находился самый зверский штрафной изолятор, одной из многочисленных чекистских пыток был звонок в колокольчик перед тем, как вывести одного из узников на улицу и расстрелять на месте. Этот звонок, предвещавший смерть, полностью деморализовал находящихся в помещении людей, доводил их до истерик и умоисступлений. В очередной мучительный раз я подумал: «а почему они не восстают? Почему не захватят чекиста, не схватят конвойного красноармейца и не убьют их или не возьмут в плен? Ведь узников гораздо больше!» Ведь можно же было им действовать по-нацбольски, как в романе «Санькя»:

«Матвей посмотрел на Сашу серьезно. — Саша, у нас нет ни одного шанса, — сказал он. — Но разве это имеет значение? Саша коснулся коры дерева рукой. — Не имеет, — ответил он искренне». —

ведь, разумеется, на Секирке находился не один чекист с конвойным, там было целое подразделение охраны, но перед смертью измученные холодом и голодом люди не могли даже решиться погибнуть достойно и мужественно. Это и есть другой вариант завороженности властью, полная деморализация воли и утрата человеческого достоинства.

— Пишут ещё, что здесь мучают заключённых, — продолжал Эйхманис, будто бы не замечая происходящего за столом, но на самом деле очень даже замечая. — Отчего-то совсем не пишут, что заключённых мучают сами же заключённые. Прорабы, рукрабы, десятники, мастера, коменданты, ротные, нарядчики, завхозы, весь медицинский и культурно-воспитательный аппарат, вся контора — все заключённые. Кто вас мучает? — Эйхманис снова посмотрел на Артёма, и тот сразу перестал жевать, не от страха, а скорей тихо и ненавязчиво валяя дурака. — Вы сами себя мучаете лучше любого чекиста!

Эта мысль о том, что большинство мучителей происходило из контингента заключенных, кажется, является одним из главных идеологических коньков Прилепина. У меня осталось впечатление, что он — завороженный — прямо-таки упивается этой темой. «Будто бы восторг святотатства отражался порой на лицах» или еще: «Русский мужик закопал, спросил: «Чо дальше?» А если скажут: «Раскопай!» — раскопает заново…» Широта русской души! Жестокость! Чекисты не причем! Все (почти все) сделали сами, своими руками! Да, Смерть! Автор почему-то забывает про обнаружение широты души у немецкого мужика в 1930-е годы, про восторг святотатства в украинской душе в наши дни. Забывает, что массовой лживой пропагандой можно посеять раздор даже между родственниками, а внешней провокацией и политическими манипуляциями на высоком уровне власти — разжечь гражданскую войну в соседней стране.

Превращение отца семейства из ответственного члена общества, интересующегося общественными делами, в обывателя, которому дорого только личное существование и который не ведает общественной добродетели, в наши дни явление международное. Трудности нашего времени — «вспомните голод и холод в этой юдоли, что полнится горестным стоном» (Брехт), — способны в любой момент сделать его игрушкой безумия и ужаса. Всякий раз, когда общество безработицей отнимает у маленького человека нормальное существование и нормальное самоуважение, оно готовит его к тому последнему этапу, когда он согласен взять на себя любую функцию, в том числе и «работу» палача. Один отпущенный из Бухенвальда еврей заметил среди служащих СС, которые вручали ему документы об освобождении, своего бывшего школьного товарища, но не заговорил с ним, только посмотрел на него. И под его взглядом тот вдруг сказал: «Ты должен понять — пять лет я был безработным; они могут делать со мной что угодно».
— Ханна Арендт. Организованная вина (1945)


Этот роман во многом — о потере человеческого достоинства. Сам автор в своей завороженности утрачивает свое писательское, творческое достоинство. У меня создалось впечатление, что «Обитель» — если пользоваться образами Оруэлла из «Скотного двора»: свиньями, псами и овцами — это в каком-то смысле приношение литературного пса чекистской свинье, расширенное и нашумевшее прилепинское «Письмо товарищу Сталину». Только «Обитель» — это письмо Путину. Я не удивлюсь, если Путин («было в нем что-то молодое, почти пацанское») действительно читает Прилепина и просит (как утверждает писатель) подчиненных приглашать ЗП на свои встречи с литераторами. Но восхищаться Эйхманисом («насколько чудовищная, настолько же ошеломительная биография»), говорящим по-французски, цитирующим Пушкина и знающим Рахманинова, это, на мой взгляд, примерно то же, что восхищаться дзюдоистом и всадником Путиным, наигрывающим на рояле мелодию и поющим “Blueberry Hills”. И в желании Прилепина лечь на стол Путину в виде книги я вижу следствие «завороженности», путь к обесцениванию писательского достоинства, к литературной смерти.

Я все-таки надеюсь, что человек, которому выпало руководить страной в не самые легкие годы, еще проявит себя как добрый и милосердный правитель. Даже по отношению к тем людям, которые заблуждались в чем-то...
Захар Прилепин о Путине

Класть на чашу весов, с одной стороны, биостанцию, высаживание редких сортов роз (по прихоти начальника лагеря), литературный журнал, а с другой стороны ежедневные, еженощные душегубства и как бы говорить: «да, СЛОН оказался кровавой кашей, но ведь был и театр!», писать, как в тексте: «Потом будут говорить, что здесь был ад. А здесь была жизнь. Смерть — это тоже вполне себе жизнь: надо дожить до этой мысли, ее с разбегу не поймешь. Что до ада — то он всего лишь одна из форм жизни, ничего страшного» — все это мне кажется не просто безумным, но и опасным (а уж о внятности такого рода суждений мне вообще нечего сказать). Потому что такая идеология оправдывает смерть («тоже вполне себе жизнь»), несет ее («Мы заключили договор со смертью, и она работает на нас» — цитирует Эйхманис Троцкого) и завороженно воспевает («да, смерть!»). Это идеология пса из «Скотного двора», идеология полицейской дубинки, идеология омоновца, эмоциональная чума. И вся наша сегодняшняя общественная дискуссия вместе с так называемым «литературным процессом» и есть та самая обитель омоновца — и выглядит примерно так:



Здесь я увидел лагерную охрану и конвойные роты — а это есть идеальный образчик трудового народа, на время, с тоскою в сердце, оставившего плуг и токарный инструмент.
— Захар Прилепин. Обитель

У меня нет никаких оснований ненавидеть или оскорблять Захара Прилепина — я нападаю на сами болезни, завороженность и эмоциональную чуму, а не на их носителя, замечу: популярного носителя и разносчика заразы. Недавно, неожиданно и случайно, мне довелось посмотреть фильм «Скорый Москва—Россия», где в главной роли снялся «уральский пельмень» Сергей Светлаков, да и вся картина в целом сделана в духе «Нашей Раши» и прочего «Камеди-клаба». Фильм воспевает широту русской души, отчаянно льстит непритязательному вкусу «трудового народа». Но такие юмористические шоу — оборотная сторона идеологии «Обители»: так же как в фильме «Скорый Москва—Россия», Прилепин восторгается широтой русской души, масштабом присущей ей доброты и жестокости. Этой широте — подразумевается — всегда была необходима жесткая рука власти, без которой невозможно то, чем мы можем сегодня гордится: победой в ВОВ и полетом человека в космос. «Но втайне мы знаем: если б не было тебя — не было бы нас… Мы всем обязаны тебе. Будь ты проклят» — пишет Прилепин в «Письме товарищу Сталину».

Я испытал довольно много негативных эмоций, читая «Обитель», следствием чего стало обилие желчных комментариев на полях книги. В некоторых местах я вспоминал фотографии раскопок на Секирной горе, сделанные в 2006 году, доступные мне по работе в Институте. Вспомните картину Верещагина «Апофеоз войны» и вы поймете, что образовалось на поверхности после тех раскопок. Я с негодованием представлял, как буду писать гневную отповедь на роман, как опубликую здесь эти цветные и хорошего качества фото со своими едкими подписями, вроде «бывшие узники Секирки передают привет Захару Прилепину». Я вспоминал не только фотографии, но и виденные своими глазами братские могилы на горе Голгофа на острове Анзер. Но поскольку этот текст стал писаться не сразу после прочтения «Обители» (потом были «Санькя» и мемуары Лихачева), то по трезвому размышлению я решил не устраивать глупых истерик, а все-таки подумать о том, что дело, вероятно, не в конкретном писателе Захаре Прилепине, а в том, что эта философия кикимор (существ без всякого человеческого достоинства) сегодня в России — общий язык массовой культуры и политической пропаганды.



см. об этом следующую запись
СсылкаОтветить

Comments:
[User Picture]From: ichhantik
2014-05-31 05:30 pm
хорошо написано
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: gileec
2014-06-02 03:28 am
спасибо!
(Ответить) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: olnigami
2014-06-28 07:48 pm
Отличная статья!
А можно её на сайте журнала "Контрабанда" перепечатать?
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: gileec
2014-06-28 09:11 pm
Олег, я совершенно не против! но не знаю, насколько Контрабанду устроит объем и "оформление" текста -- цитаты, иллюстрации и проч. (это более-менее важно для понимания). плюс -- этот пост тематически связан со следующим, где речь о журнале "Афиша", они хоть косвенно, но связаны -- не будет ли это перебором для Контрабанды? если потребуется какая-то редакция текста со стороны К., то я не возражаю.
(Ответить) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: olnigami
2014-07-09 07:44 pm
Первую часть я разместил на сайте "Контрабанды"
http://kbanda.ru/literatura/257-literatura/4551-obitel-omonovtsa-o-novom-romane-zakhara-prilepina

Постарался по возможности сохранить форматирование, иллюстрации и ссылки.
Вторую часть, про "Афишу" планирую разместить завтра или послезавтра, со ссылкой на первую статью.
(Ответить) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: gileec
2014-07-09 08:20 pm
Спасибо, Олег! здОрово!
(Ответить) (Parent) (Thread)
[User Picture]From: voencomuezd
2014-10-02 07:39 pm
Чекисты не причем! Все (почти все) сделали сами, своими руками!

Вообще-то, вы преувеличиваете. В романе и чекисты вполне лютуют, да еще как.

Класть на чашу весов, с одной стороны, биостанцию, высаживание редких сортов роз (по прихоти начальника лагеря), литературный журнал, а с другой стороны ежедневные, еженощные душегубства и как бы говорить: «да, СЛОН оказался кровавой кашей, но ведь был и театр!», писать, как в тексте: «Потом будут говорить, что здесь был ад. А здесь была жизнь. Смерть — это тоже вполне себе жизнь: надо дожить до этой мысли, ее с разбегу не поймешь. Что до ада — то он всего лишь одна из форм жизни, ничего страшного» — все это мне кажется не просто безумным, но и опасным (а уж о внятности такого рода суждений мне вообще нечего сказать). Потому что такая идеология оправдывает смерть («тоже вполне себе жизнь»), несет ее («Мы заключили договор со смертью, и она работает на нас» — цитирует Эйхманис Троцкого) и завороженно воспевает («да, смерть!»). Это идеология пса из «Скотного двора», идеология полицейской дубинки, идеология омоновца, эмоциональная чума. И вся наша сегодняшняя общественная дискуссия вместе с так называемым «литературным процессом» и есть та самая обитель омоновца — и выглядит примерно так:

А это вообще не соотносится с текстом.
(Ответить) (Thread)
From: (Anonymous)
2015-01-22 03:33 pm
Жизнь человеческая очень многогранна. Многие суждения обзора тоже выглядят, как разделение только на "черное и белое".
Понимание различных вопросов может иметь очень большую глубину, может быть и до дна не достать так сразу, чтобы делать какие-то очень убежденные утверждения.
Прилепину - прилепинское. Кажется разумным просто перестать читать книгу, когда тебя от нее начинает подташнивать. И больше не уделять этому источнику информации внимания без нужды.
(Ответить) (Thread)
[User Picture]From: gileec
2015-01-23 12:41 pm
Насчет многогранности жизни я с вами согласен. Но в своем очерке я скорее задумался об исторической оценке, которую выносит общество (следующие поколения) таким явлениям как СЛОН. Как я понимаю, если общество более-менее здоровое, то оно дает однозначную оценку таким явлениям. Если общество нездоровое, то в этом вопросе оно допускает вариант "многогранности жизни" -- этот вариант поддерживает своим романом ЗП. Он как бы говорит своим произведением: "да-да, мы все понимаем -- СЛОН это был ад, но все-таки... посмотрите туда, сюда и здесь... а может быть не стоит сегодня "делать какие-то очень убежденные утверждения"? На мой взгляд, это растление. Оно тем более опасно, что ЗП -- популярный писатель и его книга это бестселлер. Будь он маргинал, и разговора бы не было.
"Обитель" -- это во многом конъюнктурная книга, потому что она исподволь оправдывает творящуюся сегодня внутреннюю и внешнюю политику Путина.
Книготорговцы поступали бы много честнее, если бы на полках с романом ЗП окружали книгу воспоминаниями узников СЛОНа, да пусть бы даже одного Лихачева рядом поставили! Но этого нет, потому что книготорговцев интересует только торговля.
А насчет "перестать читать, когда тошнит" -- я читал не из удовольствия, а из интереса к теме СЛОНа и еще исходя из того, что "врага надо знать в лицо".
(Ответить) (Parent) (Thread)