гилеец в модном котелке (gileec) wrote,
гилеец в модном котелке
gileec

Categories:

[1] Обитель омоновца: о новом романе Захара Прилепина


С творчеством Захара Прилепина я понаслышке знаком очень давно, потому что в середине 2000-х работал в книжном магазине и у нас продавались его книги. На периферии моего внимания периодически проскальзывало его постепенное становление сверхпопулярным писателем. Но почитывая иногда литературную критику, я пришел к выводу, что это не та литература, которая мне интересна, а потому до последнего времени я не читал его книг. Но известие о выходе нового романа Прилепина «Обитель» меня заинтересовало. Дело в том, что в настоящее время я в Институте Наследия участвую в группе подготовки большой коллективной монографии, посвященной истории освоения Соловецкого архипелага и мне приходится иметь дело с разного рода архивными источниками, в том числе связанными с периодом существования Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН, 1923—1933). На этой почве я решил полюбопытствовать и прочитал роман.

Полагаю, мне надо пояснить, с каким культурным багажом я подошел к «Обители». Во-первых, в 2010 году я целый месяц провел на острове Анзер (второй по величине остров архипелага), правда на Большом Соловецком был только проездом туда и обратно, хотя и успел осмотреть музейную экспозицию, посвященную СЛОНу. Во-вторых, тогда же я прочитал роман Бориса Ширяева «Неугасимая лампада» (в тот момент я не сориентировался, но из прочитанных вслед за «Обителью» мемуаров Дмитрия Лихачева «Мысли о жизни» — и Ширяев, и Лихачев были в свое время узниками лагеря — выяснилось, что «Лампада» это все же роман, а не воспоминания). В-третьих, по возвращении с Соловков я посмотрел документальный фильм Марины Голдовской «Власть Соловецкая» (1988). В-четвертых, мой вышеупомянутый сегодняшний интерес… Но все перечисленное не дает мне возможности (если только самую малость) судить о романе Захара Прилепина с точки зрения специалиста и в какой-либо степени эксперта по истории СЛОНа. Из некоторых интервью с автором мне известно, что он много работал с историческими источниками и, читая «Обитель», я не думал ловить его на лжи — ведь это все-таки роман — и признаю его преимущество в понимании реалий. Однако я и не литературный критик. Сформулирую так, что выступаю здесь скорее как читатель, интересующийся темой, задающийся вопросами и осмысливающий прочитанное не строго, но критически, с интересом, но не принимая все на веру. Конечно, мне стало интересно, почему в наше время популярный писатель обращается к этой полузабытой теме, возвращает ее к общественной дискуссии и зачем такая реклама в СМИ (и даже в метро) сегодня этому возвращению.

Книга читается очень легко. В период майских праздников 740 страниц текста я проглотил за пять дней. Но в данном случае это не знак качества для литературы: в свое время «Код да Винчи» я прочитал за два дня. Безусловно, «Обитель» — это литература для самого широкого круга читателей (см. тираж и рекламу), но, прочитав впоследствии еще один роман ЗП — «Санькя», — я не скажу, что автор каким-либо образом изменил себе: это тот же писатель, со своей узнаваемой манерой (уточню: грубоватой манерностью в духе Шкловского, когда того много за раз прочитаешь и утомишься). В «Обители» (судя по «Саньке») Прилепин взял планку повыше и на своем идеологическом уровне он справился. Дело ведь не только в литературных талантах ЗП — дело, наверное, в том, что наступило время и место для такой идеологии в широкой общественной дискуссии.


Говоря конкретно о книге, начну, пожалуй, с развлекательного, в читательском смысле, момента. Вероятно, это будет интереснее скорее тем, кто уже прочитал роман. Так как «следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная», то после «Обители» я взялся за мемуары Д.С. Лихачева: мне нужен был другой, незамутненный взгляд на повседневность СЛОНа. «Мысли о жизни» ДСЛ — это, я вам скажу, «нечто совершенно иное»: морок 740 страниц прилепинской прозы снимается уже в первых главах лихачевской истории. Посреди «Мыслей» я хлопнул себя по лбу: как же было не догадаться?! — прилепинский Митя Щелкачев это, несомненно, Дмитрий Лихачев. Эпизод в дровне (в «Обители» — встреча главного героя Артема с Митей) в страшную ночь расстрелов описан у ДСЛ как поворотный момент его духовной жизни.

В «Мыслях о жизни» Лихачева нашлось много мотивов, эпизодов и прототипов, отраженных ЗП в «Обители»: это и дворовый пес Блэк, и издевательски-роковой лозунг «Соловки — рабочим и крестьянам», и «владычка» в женской кофте, и многие другие смутно улавливаемые собирательные образы. А вот соловецких горемык-индусов, например, ЗП скорее всего позаимствовал из «Неугасимой лампады» Бориса Ширяева, как, вероятно, и мотив с монахом-отшельником, жившим в землянке и не ведавшем о СЛОНе. У Ширяева это центральный образ — ведь именно неугасимая лампада отшельника становится символом духовной силы, святости Соловков. В «Обители» монах обнаружен и арестован. Д.С. Лихачев не подтверждает эту легенду. А вот прилепинский эпизод с наказанием кричать две тысячи раз «Я филон! Я паразит советской власти!» мне попался во время моих архивных раскопок в мемуарах Н.И. Киселева-Громова «Соловецкий лес особого назначения» (там вообще шла речь о пяти тысячах раз).


Вообще, в «Обители» много эпизодов, которые я на полях для себя помечал как «Щ», в смысле «щекотка» моего интеллектуального самолюбия, выражавшаяся в узнавании мною авторских культурно-исторических аллюзий, будь то цитата из романса Вертинского, стихотворения Крученых или какой-нибудь факт из жизни СЛОНа, которым ЗП украшает повествование, а мне известный из других источников (как в случае упоминания начальником СЛОНа Эйхманисом мемуаров соловецкого беглеца, в котором я узнал прилепинский намек на книгу Созерко Мальсагова «Адские острова»). Это произошло, в том числе, и с фотографиями. Иногда бывает интересно увидеть своими глазами фото, описание которого читаешь, и у ЗП в послесловии я нашел упоминание такого снимка:

«Эйхманис на охоте [слева], это соловецкая фотография — улыбающийся, почему-то с усиками, очень красивый, в свитере, без шапки, высокие сапоги, ружье…»



Описание не совсем точно повторяет эту фотографию из архивов, но, может быть, ЗП видел другой вариант? А вот другое фото в следующем абзаце описано точно и несомненно, что имеется в виду это:



Полностью прилепинское ее описание не буду приводить: «внушительная архитектура мощного лица… лепила судьба» и прочее в таком духе.

Но все эти интеллектуальные щекотки, узнанные прототипы и понятые мною аллюзии не имеют никакого значения перед тем отвращением, которое я испытывал, по собственной воле проглатывая 740 страниц «Обители» за пять дней. И уже не щекоткой, а настоящим интеллектуальным мазохизмом могло оказаться последующее чтение романа ЗП «Санькя» — но мне надо было убедиться, что я не ошибаюсь в идеологии автора.

Я попытаюсь пояснить свое отношение к Захару Прилепину. В целом, он мне совершенно несимпатичен, ни в прозе, ни в публицистике, ни формально, ни содержательно. Но я бы не назвал его бесталанным или литературной пустышкой. У него есть свой писательский стиль (на вкус и цвет товарища нет), его увлечение и пропаганда любимых им авторов — Леонова и Мариенгофа — формально вполне достойное занятие (содержательно не могу судить), у него есть идеологический стержень, который я заметил в «Саньке» и «Обители» (стержень, об который хоть общекочись интеллектом). Но я хотел бы поразмыслить, на что Захар Прилепин употребляет свои писательский талант, волю к пропаганде и идеологический стержень. Я не идиот, чтобы давать ЗП по этому поводу советы. Смею напомнить, что этот вопрос мне интересен в свете сегодняшней популярности данного автора.

Вот недавно англичане позвонили и попросили статью о Березовском. Я говорю: нет, не хочу. Они тут же назвали цифру, которую готовы мне заплатить. И я, как полагается отцу четверых детей: «Конечно-конечно, я очень много думал о Березовском» — и тут же статью и написал. Даже очерк. Вот как у Горького было про Ленина, так у меня про Березовского.
— Захар Прилепин. Интервью «Новым Известиям»

Новый Горький явился.
— Павел Басинский. Рецензия на роман «Санькя»

У Дмитрия Лихачева, Бориса Ширяева и Захара Прилепина (и наверняка у многих других нечитанных мною свидетелей и исследователей СЛОНа) есть кое-что общее: их удивление перед повседневным лагерным абсурдом, с его газетой, литературным журналом, театром, биосадом, йодпромом, краеведением и ежедневным страхом быть униженным, покалеченным, убитым. Удивление от мистериальности происходившего или на их глазах, или в том, что можно узнать об этом. И поэтому я вполне могу понять ЗП — сюжет для романа богатейший. У меня нет никаких читательских претензий к художественному вымыслу в «Обители». В конце концов, почему Борису Ширяеву можно в «Неугасимой лампаде» рассказать о фрейлине, героически пошедшей санитаркой в тифозный барак, заразившейся там и умершей (Д.С. Лихачев свидетельствует, что прообразом фрейлины можно считать соловецкую узницу Ю.Н. Данзас, которая не только выжила, но, освободившись, написала в эмиграции воспоминания о лагере), а Захару Прилепину с его героями чего-то подобного нельзя?


Вымысел одно, а достоверность — другое. Противно было читать у Прилепина в обеих книгах описание рефлексий главных героев ЗП, Артема в «Обители» и Саши в «Саньке». Во-первых, они беспрестанны, а потому нарочиты. Во-вторых, лицо автора в них особенно заметно. С ирониями и остротами у ЗП явный перебор, особенно когда они возникают в речи и мыслях его героев в критических и опасных для жизни — или просто неуместных для этого — ситуациях. Можно было бы списать это на защитные психологические реакции, но, кажется, это не тот случай: внутренний мир героев ЗП поделен на черное и белое, там мало нюансов. И на таком черно-белом фоне, увы, иронии выходят грубостями (в том числе, художественными), а остроты — плоскими. Слово «увы» употребляю здесь из вежливости, хотя героям Артему и Саше это ни к чему, они слишком цельные характеры для этого. Если говорить по-простому, по-блогерски, то тьфу на них.

Я не устаю напоминать, что в этом очерке меня гложет писательская слава Прилепина. Но это разговор не о литературных талантах писателя, а скорее о читающей публике.

Я был и остаюсь омоновцем, нацболом и русским писателем одновременно.
Захар Прилепин в городе Лондоне


Но я сам человек системы и мрачный консерватор, неудобный, как гроб. Ненавижу демократию, как чуму. Люблю атрибуты власти, кирзовые сапоги и камуфляж.
Захар Прилепин в «Большом Городе»

Как известно, Захар Прилепин является сторонником Национал-большевистской партии, под руководством Эдуарда Лимонова. Сегодня идеология НБП в вопросе внешней политики России — это хозяин дискурса (см. программу партии). Национальное большинство противопоставлено национал-предателям. Ранее оппозиционный политик, Лимонов сегодня поддерживает Путина, а тиражи его единомышленника Прилепина растут. Они завороженные попутчики сегодняшней государственной политики. Некоторое время назад я нашел для себя объяснение этому процессу в эссе Лидии Гинзбург «Поколение на повороте» (1979). Она писала об интеллигентах, ставших такими попутчиками в 1930-е и называла тот процесс «поиском точки совместимости», одним из механизмов которого было

желание жить и действовать со всеми его сознательными и бессознательными уловками. Тогда было много талантливости и силы, и сила хотела проявляться. Для того чтобы жить, надо было оправдать. Настоятельнее всего надо было оправдать того, кто все в себе вместил и все собой выразил. Оправдание это требовало состояния завороженности. Завороженность позволяла жить, даже повышала жизненный тонус, поэтому она была подлинной, искренней — у массового человека и у самых изощренных интеллектуалов. Молодой Гегель, увидев Наполеона, говорил, что видел, как в город въехал на белом коне абсолютный дух. Я помню разговоры Бор. Мих. Энгельгардта. Совсем в том же, гегелевском роде он говорил о всемирно-историческом гении, который в 30-х годах пересек нашу жизнь (он признавал, что это ее не облегчило). Когда Сталин позвонил Пастернаку по поводу арестованного Мандельштама, Пастернаку трудно было сосредоточиться на этой теме. Ему хотелось что-то сказать и что-то услышать о смысле жизни и смерти. Пастернака упрекали, но надо помнить: телефонный провод соединял его в тот миг со всемирно-исторической энергией.

И чуть выше этого абзаца Лидия Гинзбург дает поразительно точную характеристику нацболам, лозунгом которых является «Да, смерть!»: «Властность, жертвенность, догматика — строительный материал для типологии людей революции».

«Властность — жертвенность — догматика».
«Омоновец — нацбол — русский писатель».
«Люблю атрибуты власти — ненавижу демократию — человек системы».


внушительная архитектура мощных лиц… лепила судьба

И если в «Саньке» мощной движущей силой была жертвенность, стремление к смерти, то в «Обители» во весь рост проявилась завороженность властью. Вероятно, здесь надо ввернуть цитату из романа:

Эйхманис, несмотря на то что обожал муштру, построения и военные смотры, сам был в гражданской одежде. <...> вместе с тем было в нём что-то молодое, почти пацанское.
Артём поймал себя на чувстве безусловно стыдном: в эту минуту Эйхманис ему по-человечески нравился.
Он так точно, так убедительно жестикулирует, и за каждым его словом стоит необычайная самоуверенность и сила.
Если б Артёму пришлось воевать — он хотел бы себе такого офицера. <...>
Это знание Эйхманиса [имени Артема] могло означать всё что угодно — но Артём явственно почувствовал оглушительную гордость: его знают! Он замечен!


В эпизоде бешенства Эйхманиса и его разноса подчиненных, Артем ведет себя следующим образом:

«Вот так вам, имейте привычку приветствовать начлагеря, ага…» — размышлял Артём, поудобнее устраиваясь на подводе.
Он думал всё это не то чтобы всерьёз, а скорей с некоторой усмешкой над самим собою. Но всё-таки — думал.
И не стыдился себя.


А так — в эпизоде назначения его Эйхманисом старшим группы:

«Жаль, что в военных уставах не прописано, что помимо ответа «Будет исполнено!» — можно в особо важных случаях подпрыгивать вверх, — совершенно спокойно и очень серьёзно думал Артём, — …подпрыгивать и орать».

Я привожу эти цитаты не за тем, чтобы показать неприглядную сторону главного героя, который в некоторых других ситуациях может вести себя более благородно. Это — пример завороженности властью; есть и другой. В той части романа, когда Артем попал на Секирную гору, где находился самый зверский штрафной изолятор, одной из многочисленных чекистских пыток был звонок в колокольчик перед тем, как вывести одного из узников на улицу и расстрелять на месте. Этот звонок, предвещавший смерть, полностью деморализовал находящихся в помещении людей, доводил их до истерик и умоисступлений. В очередной мучительный раз я подумал: «а почему они не восстают? Почему не захватят чекиста, не схватят конвойного красноармейца и не убьют их или не возьмут в плен? Ведь узников гораздо больше!» Ведь можно же было им действовать по-нацбольски, как в романе «Санькя»:

«Матвей посмотрел на Сашу серьезно. — Саша, у нас нет ни одного шанса, — сказал он. — Но разве это имеет значение? Саша коснулся коры дерева рукой. — Не имеет, — ответил он искренне». —

ведь, разумеется, на Секирке находился не один чекист с конвойным, там было целое подразделение охраны, но перед смертью измученные холодом и голодом люди не могли даже решиться погибнуть достойно и мужественно. Это и есть другой вариант завороженности властью, полная деморализация воли и утрата человеческого достоинства.

— Пишут ещё, что здесь мучают заключённых, — продолжал Эйхманис, будто бы не замечая происходящего за столом, но на самом деле очень даже замечая. — Отчего-то совсем не пишут, что заключённых мучают сами же заключённые. Прорабы, рукрабы, десятники, мастера, коменданты, ротные, нарядчики, завхозы, весь медицинский и культурно-воспитательный аппарат, вся контора — все заключённые. Кто вас мучает? — Эйхманис снова посмотрел на Артёма, и тот сразу перестал жевать, не от страха, а скорей тихо и ненавязчиво валяя дурака. — Вы сами себя мучаете лучше любого чекиста!

Эта мысль о том, что большинство мучителей происходило из контингента заключенных, кажется, является одним из главных идеологических коньков Прилепина. У меня осталось впечатление, что он — завороженный — прямо-таки упивается этой темой. «Будто бы восторг святотатства отражался порой на лицах» или еще: «Русский мужик закопал, спросил: «Чо дальше?» А если скажут: «Раскопай!» — раскопает заново…» Широта русской души! Жестокость! Чекисты не причем! Все (почти все) сделали сами, своими руками! Да, Смерть! Автор почему-то забывает про обнаружение широты души у немецкого мужика в 1930-е годы, про восторг святотатства в украинской душе в наши дни. Забывает, что массовой лживой пропагандой можно посеять раздор даже между родственниками, а внешней провокацией и политическими манипуляциями на высоком уровне власти — разжечь гражданскую войну в соседней стране.

Превращение отца семейства из ответственного члена общества, интересующегося общественными делами, в обывателя, которому дорого только личное существование и который не ведает общественной добродетели, в наши дни явление международное. Трудности нашего времени — «вспомните голод и холод в этой юдоли, что полнится горестным стоном» (Брехт), — способны в любой момент сделать его игрушкой безумия и ужаса. Всякий раз, когда общество безработицей отнимает у маленького человека нормальное существование и нормальное самоуважение, оно готовит его к тому последнему этапу, когда он согласен взять на себя любую функцию, в том числе и «работу» палача. Один отпущенный из Бухенвальда еврей заметил среди служащих СС, которые вручали ему документы об освобождении, своего бывшего школьного товарища, но не заговорил с ним, только посмотрел на него. И под его взглядом тот вдруг сказал: «Ты должен понять — пять лет я был безработным; они могут делать со мной что угодно».
— Ханна Арендт. Организованная вина (1945)


Этот роман во многом — о потере человеческого достоинства. Сам автор в своей завороженности утрачивает свое писательское, творческое достоинство. У меня создалось впечатление, что «Обитель» — если пользоваться образами Оруэлла из «Скотного двора»: свиньями, псами и овцами — это в каком-то смысле приношение литературного пса чекистской свинье, расширенное и нашумевшее прилепинское «Письмо товарищу Сталину». Только «Обитель» — это письмо Путину. Я не удивлюсь, если Путин («было в нем что-то молодое, почти пацанское») действительно читает Прилепина и просит (как утверждает писатель) подчиненных приглашать ЗП на свои встречи с литераторами. Но восхищаться Эйхманисом («насколько чудовищная, настолько же ошеломительная биография»), говорящим по-французски, цитирующим Пушкина и знающим Рахманинова, это, на мой взгляд, примерно то же, что восхищаться дзюдоистом и всадником Путиным, наигрывающим на рояле мелодию и поющим “Blueberry Hills”. И в желании Прилепина лечь на стол Путину в виде книги я вижу следствие «завороженности», путь к обесцениванию писательского достоинства, к литературной смерти.

Я все-таки надеюсь, что человек, которому выпало руководить страной в не самые легкие годы, еще проявит себя как добрый и милосердный правитель. Даже по отношению к тем людям, которые заблуждались в чем-то...
Захар Прилепин о Путине

Класть на чашу весов, с одной стороны, биостанцию, высаживание редких сортов роз (по прихоти начальника лагеря), литературный журнал, а с другой стороны ежедневные, еженощные душегубства и как бы говорить: «да, СЛОН оказался кровавой кашей, но ведь был и театр!», писать, как в тексте: «Потом будут говорить, что здесь был ад. А здесь была жизнь. Смерть — это тоже вполне себе жизнь: надо дожить до этой мысли, ее с разбегу не поймешь. Что до ада — то он всего лишь одна из форм жизни, ничего страшного» — все это мне кажется не просто безумным, но и опасным (а уж о внятности такого рода суждений мне вообще нечего сказать). Потому что такая идеология оправдывает смерть («тоже вполне себе жизнь»), несет ее («Мы заключили договор со смертью, и она работает на нас» — цитирует Эйхманис Троцкого) и завороженно воспевает («да, смерть!»). Это идеология пса из «Скотного двора», идеология полицейской дубинки, идеология омоновца, эмоциональная чума. И вся наша сегодняшняя общественная дискуссия вместе с так называемым «литературным процессом» и есть та самая обитель омоновца — и выглядит примерно так:



Здесь я увидел лагерную охрану и конвойные роты — а это есть идеальный образчик трудового народа, на время, с тоскою в сердце, оставившего плуг и токарный инструмент.
— Захар Прилепин. Обитель

У меня нет никаких оснований ненавидеть или оскорблять Захара Прилепина — я нападаю на сами болезни, завороженность и эмоциональную чуму, а не на их носителя, замечу: популярного носителя и разносчика заразы. Недавно, неожиданно и случайно, мне довелось посмотреть фильм «Скорый Москва—Россия», где в главной роли снялся «уральский пельмень» Сергей Светлаков, да и вся картина в целом сделана в духе «Нашей Раши» и прочего «Камеди-клаба». Фильм воспевает широту русской души, отчаянно льстит непритязательному вкусу «трудового народа». Но такие юмористические шоу — оборотная сторона идеологии «Обители»: так же как в фильме «Скорый Москва—Россия», Прилепин восторгается широтой русской души, масштабом присущей ей доброты и жестокости. Этой широте — подразумевается — всегда была необходима жесткая рука власти, без которой невозможно то, чем мы можем сегодня гордится: победой в ВОВ и полетом человека в космос. «Но втайне мы знаем: если б не было тебя — не было бы нас… Мы всем обязаны тебе. Будь ты проклят» — пишет Прилепин в «Письме товарищу Сталину».

Я испытал довольно много негативных эмоций, читая «Обитель», следствием чего стало обилие желчных комментариев на полях книги. В некоторых местах я вспоминал фотографии раскопок на Секирной горе, сделанные в 2006 году, доступные мне по работе в Институте. Вспомните картину Верещагина «Апофеоз войны» и вы поймете, что образовалось на поверхности после тех раскопок. Я с негодованием представлял, как буду писать гневную отповедь на роман, как опубликую здесь эти цветные и хорошего качества фото со своими едкими подписями, вроде «бывшие узники Секирки передают привет Захару Прилепину». Я вспоминал не только фотографии, но и виденные своими глазами братские могилы на горе Голгофа на острове Анзер. Но поскольку этот текст стал писаться не сразу после прочтения «Обители» (потом были «Санькя» и мемуары Лихачева), то по трезвому размышлению я решил не устраивать глупых истерик, а все-таки подумать о том, что дело, вероятно, не в конкретном писателе Захаре Прилепине, а в том, что эта философия кикимор (существ без всякого человеческого достоинства) сегодня в России — общий язык массовой культуры и политической пропаганды.



см. об этом следующую запись
Tags: ad-lib, books
Subscribe

  • Новый альбом группы «Аэроглиф»

    В этом альбоме я играл на барабанах. Одна из любимейших записей, где мне приходилось участвовать. Также можно слушать ВКонтакте

  • Итак итог

    Друзья, я сегодня женился. Мою спутницу зовут Оксана. Поздравляю вас с Новым годом. Желаю вам добра и умиротворения.

  • Новый альбом группы «Небослов»

    «Курьерская служба дяди Рината» Светлая музыка для детей и взрослых Я поучаствовал на барабанах

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments