June 20th, 2009

kukish

75. Всё это

Всё это сошлось вместе в кабаре 23 июня 1916 года, если не 14 июля, в арендованном зале, когда Балль, одетый как чародей в странный костюм, выдуманный Янко и смастерённый из картона его братом («Было весело его собирать, — говорил Жюль Янко в 1984 году, — но ещё веселей потом разбирать!»). На голове Балля был надет бело-голубой полосатый колпак, высотой два фута; туловище было обёрнуто голубым обелиском. Вместо рук выглядывали большие клешни. Крылья, золотые сверху, красные на внутренней стороне, были прикреплены на талии по бокам; когда Балль распевал свои созвучия, два разных стихотворения, расположенные на пюпитрах по обеим сторонам от него, он взмахивал этими крыльями как птица.

Это было мгновение паники: Балль вдруг осознал, что не понимает, чего требует от него костюм, что не различает публику, не понимает значений этих бессмысленных слов (“blago bung / blago bung / bosso fataka”). К своему ужасу он понимал, что понижает голос, как служивший мессу священник, когда он, маленький Хуго, преклонял колени вместе с папой и мамой двумя десятилетиями раньше; время сопротивлялось, но затем отступило. Это было мгновение высокомерия и страха, которое вынесло Балля вон из дада, вновь открыло ему дорогу в церковь и, в конечном счёте, открыло ему дорогу на телевидение.

Приложение. Балль, Хуго. Бегство из времени // Седельник, Владимир. Дадаизм и дадаисты. — М.: ИМЛИ РАН, 2010, C. 426—428.

23 июня

Я изобрёл новый вид стихов. «Стихи без слов», или звуковые стихотворения, в которых вибрация гласных принимается во внимание и распределяется только по силе следующих друг за другом приступов. Первые из этих стихов я прочитал сегодня вечером. Для этого я придумал для себя специальный костюм. Ноги я вставил в круглые, похожие на колонны трубы из блестящего синего картона, доходившие мне до бёдер, так что я в этой части напоминал обелиск. Сверху на мне был огромный, вырезанный из картона воротник, обклеенный снизу ярко-красной, а сверху золотистой бумагой и скреплённый на шее таким образом, чтобы я мог, поднимая и опуская локти, взмахивать им, как крыльями. Костюм дополнял высокий, выкрашенный белой и голубой краской цилиндрический шаманский колпак. По трём сторонам сцены я расположил, поближе к публике, пюпитры и ставил на них свою расписанную красным карандашом рукопись, поворачиваясь поочередно к каждому из них. Поскольку Тцара знал о моих приготовлениях, получилась настоящая маленькая премьера. Всем было интересно, что из этого выйдет. Так как сам я, будучи колонной, ходить не мог, меня в затемнении вынесли на сцену, и я медленно и торжественно начал:

Gadji beri bimba
glandridi lauli lonni kadori
gadjama bim beri glassala
glandridi glassala tuffm i zimbrabim
blassa galassasa tuffm i zimbrabim…

Ударения становились всё весомее, выразительность росла вместе с усилением согласных. Но очень скоро я заметил, что мои выразительные средства, если я намерен оставаться серьёзным (а я стремился к этому любой ценой), не соответствовали помпезности моего костюма. Среди публики я видел Брупбахера, Ельмоли, Лабана, госпожу Вигман. Опасаясь провала, я собрался с силами. Прочитав у правого пюпитра «Гимн Лабады облакам», а у левого «Караваны слонов», я снова повернулся к среднему пюпитру, прилежно размахивая крыльями. Тяжелые ряды гласных и монотонный ритм бредущих слонов позволили мне ещё раз подогреть интерес к происходящему. Но чем всё это закончить? И тут я заметил, что мой голос, у которого не было другого выхода, избрал каденцию церковного песнопения, стиль поминальной мессы католических церквей Востока и Запада.

Не знаю, что навело меня на эту музыку, но я начал распевать свои ряды гласных речитативом в церковном стиле, стараясь при этом не только самому оставаться серьёзным, но и побудить к серьёзности других. На какой-то миг мне показалось, что из моей кубистской маски выглядывает бледное, растерянное мальчишеское лицо, наполовину испуганное, наполовину любопытное лицо десятилетнего мальчика, который во время поминальной мессы и торжественной службы в приходской церкви на своей родине, весь дрожа, не сводит жадных глаз с губ священников. Тут погас, как я и велел, электрический свет, и меня, вспотевшего «магического епископа», снесли с подиума вниз.

24 июня

Перед выступлением со стихами без слов я произнес небольшую программную речь. В этих звуковых стихотворениях, сказал я, мы всем коллективом отказываемся от испорченного журнализмом, ставшего невозможным языка. Мы возвращаемся к сокровенной алхимии слова, мы жертвуем словом и таким образом сохраняем для поэзии её последнее священное прибежище. Мы отказываемся от поэзии из вторых рук, то есть от употребления слов (не говоря уже о предложениях), которые не придуманы заново нами самими для собственного пользования. Мы не хотим больше добиваться поэтического эффекта с помощью приёмов, которые в конечном счёте суть не что иное, как отраженные вкрапления или аранжировки тайком заимствованного изобилия мыслей или, точнее, образов.