July 20th, 2009

kukish

94. Безупречная | 95. По понятиям Изу

Безупречная симметрия теорий Изу гарантировала, что его новый мир будет ограничен собой. При всём диалектическом напряжении полноты* и вырезания, это был мир, где Мессия работал над тем, чтобы его революции происходили в зоне контроля. Но теории не могут оставаться на бумаге и призыв Изу к подрыву всего, что можно подорвать, к разгрому всего, что можно разгромить, вскоре привёл к последствиям, которые он не мог прогнозировать и остановить.

* Т.е. амплической стадии.

Это началось с самых азов. В 1950 году Жан-Луи Бро и его товарищ по леттризму Жиль Ж. Вольман изобрели новый вид звуковой поэзии, настоящей звуковой поэзии, никаким образом не связанной со словами и не нуждавшейся в буквах: “Instrumentations verbales” Бро и “Grand soufflés” (Глубокие вдохи) или “Megapnéumes” (Мегапневмы) Вольмана.* Смена полноты на вырезание было описано как преобразование из «глубокого вздоха», когда искусство набирается «кислорода, солнечного света и других питательных веществ, когда начинает играть кровь», в «грандиозный выдох, последствие вздоха, который выражает расход всего использованного кислорода, вытеснение двуокиси углерода, мышцы полны молочных кислот, а мозг изнурён»**; поначалу вышеупомянутые детально разработанные теоремы постулировали механику «синтетической смерти» — это то, на что была направлена поэзия Бро и Вольмана. Затем они перепрыгнули через установки Изу, которые после этого стали казаться устаревшими.

* Ur no. 1 (1950)
** Seaman, David. “Letterism—A Stream That Runs Its Own Course” // Lettrisme: Into the Present, special issue of Visible Language (Cleveland), 17 (Summer 1983), p. 18.


Они не возвращали язык к его составным элементам. Они вернулись к чистейшим физическим первопричинам. Они вышли за пределы истории, дальше неизбежного отдаления разумного человека от естественного мира — дальше гегелевского определения отчуждения, дальше его определения, что такое быть человеком. Они знали, что думал Гегель, они также знали как Маркс перевернул вверх дном его идею об отчуждении, социализировав её, поместив отчуждение в пространство между человеком и творимым им миром, утверждая, что обнаружение этого пространства есть начало сознания, и отказ от отчуждения есть начало восстания. Будучи студентами, Бро и Вольман, вероятно, соглашались с этой мыслью — но на территории поэзии восстание некоторым образом начиналось раньше обретения сознания, заменяло сознание. Афиши не заставили себя ждать — слушая более поздние записи, можно восстановить картину.

Изу, Леметр, Померан и остальные читали свои зашифрованные буквы. Слова отделены от своего смысла. Разрыв между человечеством и вымышленным им миром довольно отчётлив, но это старая история и не совсем полная: слова дробятся, но буквы сохраняют их форму. Затем 21-летний Вольман с аккуратно подстриженными усами взошёл на стол. Он приступил к сотворению дофонетического взрыва, в котором нет ещё никакого лексического значения. Неизвестные языки вырываются из его рта — не языки даже, а сами голосовые связки ищут воздуха и натыкаются на щёки и зубы.

Звуки выскакивают прямо из макушки его головы. Отвратительные звуки заполняют помещение. Вольман превратился в первобытного Homo erectus, оказавшегося на границе изобретения речи, но пока не осознающего это. Около двух дюжин зрителей в «Табу» потянулись вперед: Вольман творит отсутствие, ощущаемое ими. Перспектива, что человек может обойтись без языка, неотвратима. Щелчки, покашливания, ворчания, прерывистые кряхтения достигают пика и рассыпаются; всякий возникающий ритм тут же ломается. Теперь говорит диафрагма, затем нос, потом внутренности. Вдруг, кажется, что Вольман формирует подлинное означающее, и паника проникает в его выступление. Подобно человеку, пытающемуся поймать муху в кулак, он пытается удержаться за фонемы, но они ускользают.

По понятиям Изу — и неважно, что эта поэзия предполагала, что нет ничего постоянного и возможно всё, — такое «ультра-леттристское» экспериментирование было незрелой гиперболизацией, детской болезнью: необдуманной попыткой, писал Изу выражениями Фила Спектора, «обрушить стену звука».* Механика изобретения такого не предусматривала; осмысленный распад не может зайти настолько далеко. Ещё один шаг и ничего не останется, кроме пустоты, бормотания, которое не сможет вернуться к языку — призыв, которому могут соответствовать только безумие или самоубийство. Пока же, несмотря на то, что леттристское движение не было просто группой по интересам — его члены могли быть оштрафованы, бойкотированы, даже исключены за нерадивость, — эстетический плюрализм оставался в действии. С жаром и без озлобления, Изу, Леметр, Бро и Вольман обсуждали этот вопрос на страницах леттристского издания Ur.

* Isou, Isidore. “Les Grandes Poètes lettristes” // Bizarre no. 32—33 (1964).

Так могло продолжаться и далее. В качестве публичного «Табу» являлся местом для своих. Вторжение в Нотр-Дам другой группой леттристов было совсем иной историей.
kukish

Предмет автоархеологии


об этом здесь

Я давно уже перестал доверять любым рассказам, любым наррациям, любым повествованиям — какими бы они ни были — великими, малыми или совершенно пустячными. И теперь я полагаю, что место рассказа — это новостные программы, детективные сериалы и пересуды о бытовых неурядицах. Если же дело доходит до реальности, то рассказ должен умолкать. Мне кажется, что единственная ситуация, при которой рассказ ещё возможен, — это рассказ о возможности или невозможности рассказа как такового. Рассказ о возможности или невозможности рассказа порождает текст о возможности или невозможности текста — это-то и составляет предмет автоархеологии.
— Владимир Мартынов. «Пёстрые прутья Иакова»