March 19th, 2014

kukish

Молча удалить свою страницу

Прошедший день, 18 марта, был не только день присоединения Крыма к России или день создания Парижской коммуны, но также и день рождения Лидии Гинзбург.

Всю эту драматическую зиму я зачитывался ее сочинениями. В декабре, в первый месяц киевского Майдана я читал ее записные книжки и эссе, в январе, в разгар мрачного юбилея и скандала с телеканалом “Дождь” я читал “Записки блокадного человека” и прочие ее тексты того времени. В феврале я заинтересовался ее литературоведческими трудами и понял, что они являются неотъемлемой частью ее работы как мыслителя, а прочтение книги “О психологической прозе” я уже предвкушаю как самое мощное впечатление от ее наследия, потому что там она затронула темы, которые очень занимают меня в последнее время.

В предыдущие полтора месяца здесь в журнале я по разным поводам приводил много цитат из Лидии Гинзбург. Но и эта запись не является каким-то моим обобщающим анализом из прочитанного, так как думаю, что я еще далек от окончательного понимания значимости ее текстов. Но уже сегодня, да и все то время, когда я открывал для себя ее книги, она представляется мне “идеальным” воплощением того образа интеллигента, который задается вопросами своего экзистенциального и социального бытия. Это, как она сама себя называла, “человек за письменным столом” — человек, за чьим окном проходит эпоха, происходит бомбежка и слышится оглушительная поступь Годзиллы Истории. И совершенно неизвестно, в какой момент эпоха постучит тебе в дверь своим святым сапогом, в какой момент именно на твой дом упадет бомба и в какую минуту его заденет Годзилла. Но человек остается на своем месте и продолжает что-то записывать.

Самое характерное в экзистенциальном и социальном бытии такого интеллигента как Лидия Гинзбург, это что его работа не имеет общественного значения. Такой человек не может и помыслить, что его записи могут быть опубликованы в обозримом будущем. Сегодня эта ситуация вряд ли возможна, ведь почти у всякого человека, кто делает записи и хочет их обнародовать, есть технические возможности, есть “общественное пространство” социальных сетей. Но при всей сегодняшней легкости сказать что угодно во всеуслышание это положение становится чуть ли не “самым фальшивым из возможных”. Читая тексты Гинзбург блокадного периода, я наткнулся на запись от августа 1943 года про творческое заседание ленинградских писателей. В первом абзаце этой записи говорится о том, что, на мой взгляд, содержится сегодня в большинстве сетевых дискуссий на злободневные темы. Особенно, конечно, это касается нынешних всевозможных “хозяев дискурса”, какую бы позицию они ни занимали.

Общие соображения: они находятся в самом фальшивом из возможных положений. Как отдельные и частные люди они участвуют в процессе становления общей воли. Но как профессионалы они находятся в самом ложном положении. Они должны изображать несуществующее. Несмотря на становление общей воли, все продолжает совершаться казенным и бюрократическим порядком. При всех ее недостатках, это выработанная форма, которую не момент сейчас пересматривать, да и неизвестно, будет ли она пересматриваться в сколько-нибудь ближайшем будущем. В этих пределах они работают, надо сказать, очень несовершенно, на низком уровне профессиональной квалификации, но кое-как работают. В качестве организованной бригады агитаторов в беллетристической форме, выполняющих задания, — они могли бы нормально функционировать без всякой фальши. Но они должны и им хочется изображать искусство, а тут начинается полный сумбур. (В технике, военном деле и пр. от человека нужно, чтобы он давал свой макс<имум>, в идеол<огических> областях — нет. Отсюда вся путаница и вся ложность оценок.) В этом месте совпадение осуществилось в меньшей мере, чем в других местах, и потому продолжается все старое. Недействительная фразеология и за ней разгул личных интересов, соображений и самолюбий. Адское самолюбие, свойственное людям, имеющим непосредственно дело с оценивающей их аудиторией.

В этом смысле положение фигуры такого интеллигента как Лидия Гинзбург, не имеющего никаких дел с оценивающей аудиторией, представляется мне самым честным из возможных положений.