October 26th, 2014

kukish

Печаль проводит границы (копание в отживших пластах)


Первое. Траур — не обязанность, а право. Право не делать того, что ты не можешь делать от горя. Право не делать того, что ты в таком состоянии сделаешь плохо.

Второе. Траур — знак границы. Если беда постигла близкого тебе человека, тебя накрывает. Если беда постигла далёкого — ты по-прежнему трудоспособен и игроспособен. Траур — знак расстояния, границы "твоего" и "не-твоего".

Третье. Траур — не только знак частной границы, но и знак границы государства. Если что-то произошло близко к сердцу — тебе просто не захочится веселиться. Если что-то произошло далеко — в твоём веселье нет ничего зазорного. Но именно твоё состояние и определяет границу "ближнего" и "дальнего". Не наоборот.

Четвёртое. Если людей не печалит смерть людей в Волгограде, то это нормально. Значит, Волгоград находится не в их мире и не в их стране. Это факт. Возможно, когда-то он находился по эту сторону боли. Возможно, когда-то он будет находиться по эту сторону боли. Возможно, для кого-то он и сейчас находится по эту сторону боли, а для остальных — нет. Можно желать, чтобы чужой город стал своим, но если он не свой — ничего не поделаешь. Границы складываются сердцами, а не сердца — границами. Кроме того, нельзя печалиться отсутствию боли, и вдвойне — отсутствию боли в ближнем твоём.

Пятое. Измерение есть изменение. Как только люди догадываются, что печаль проводит границы, они начинают проводить границы печалью. Проводить границы, нужные им, чужой печалью. Если не плачут — значит, не свои? Так мы прикажем им плакать и сидеть с постными лицами, чтобы со стороны всем казалось, что да, свои. Предписать траур инструкцией — расписаться в том, что без этой инструкции траура не будет и в помине. Расписаться в том, что земля чужая. Провести границу углём при попытке стереть границу, нарисованную грифелем.

В сухом остатке получаем лицемерную попытку изобразить, что мы живём в одной стране с Волгоградом, только яснее обнажающую тот факт, что мы уже ни с кем не живём в одной стране. Даже с собой.

Примите с миром.
отсюда

Как много есть переживаний, заданий и обязанностей, в которых мы отказали. Отказали: то есть не ответили, как это ожидалось. Отказали родителям, учителям, товарищам, друзьям и тем также, с кем мы встречались мельком. Легкие промахи, неловкости, надменности, упущения, злые поступки и неправедные деяния.

Ну ладно, все это теперь далеко позади, отступило на годы и десятилетия до самого детства. Раны, которые мы причинили себе самим и другим, давно зарубцевались. О многих вещах знаем теперь одни мы. Партнеры, сообщники, заинтересованные лица давно умерли; они еще при жизни получили от нас возмещение или простили нас. Лиц, знающих о содеянном, больше нет.

Мы искупили вину, но шрамы болят по-прежнему, и порой сильнее, чем болели раны. О том, что мы претерпели несправедливость, мы позабыли, но от того, что мы поступали несправедливо, нам никак не оправиться.

Чем же объясняется это копание в отживших пластах, неукротимое беспокойство? Во-первых, наверное, тем, что мы стали старше, моральная способность различения стала сильней. Но тогда нас должно было бы извинить воспоминание о наших хороших поступках. Однако этого не происходит. Почти как если б добро было делом само собой разумеющимся, мы проходим по нашему прошлому, словно по ландшафту, в котором различаем только неровности, низменности и пропасти.

Можно предположить, что подлинная картина прожитого нами благороднее и достойнее, чем мы сумели осуществить внутренней памятью; «осуществить» — значит: представить существующее. Ткется нескладно: мы перепутали нить судьбы. А пряжа была предназначена для лучшего.

Здесь наша сущностная личность устраивает суд над нашей исторической личностью и ее поведением. Боль нельзя успокоить временем; у нее другой смысл.
— Эрнст Юнгер. О старых ранах