гилеец в модном котелке (gileec) wrote,
гилеец в модном котелке
gileec

Categories:

О горгуловщине (для тех, кто влюблён)

         

О книгах Сергея Кудрявцева

Многим друзьям и читателям моего журнала известно, что я имею некоторое отношение к деятельности издательства «Гилея», здесь появляются сообщения о новых книжках, затрагиваются темы этих книг и даже сам журнал называется «гилеец». Сейчас у издательства всё хорошо, много планов, много чего на подходе, много чего вышло в последнее время интересного, готовится к запуску новый сайт. В ушедшем году даже случилось двадцатилетие с момента выхода первой книги «Гилеи». И совсем недавно вышла из печати книга, которая, на мой взгляд, подводит некий итог работы издательства за два десятилетия. Назовём вещи своими именами: говорим «Гилея», подразумеваем Сергея Кудрявцева. Я хочу здесь написать о его книгах, и пусть мне не легко даются внятные суждения о сочинениях людей, с которыми я знаком лично, попытка не пытка. Какое-никакое, а мнение имею.

1. Конфликт и насильственное преступление (1991)

Сразу предупрежу: во-первых, эта книга, — вышедшая в издательстве «Наука», — не является первой в каталоге «Гилеи», а во-вторых, её я внимательно не читал, а только пролистал, так что мои рассуждения являются в большой степени лишь представлением о её содержании.

Сергей Кудрявцев по образованию психолог и эта книга основана на его диссертации 1988 года «Межличностный конфликт как причина насильственного преступления». В тексте есть прямое указание на то, что это «исследование случаев»: как конфликтов с «длящейся этиологией» («тлеющих»), так и ситуативных конфликтов, «насильственное завершение которых, преступником не планировалось».

Я хотел бы процитировать абзац, который мне показался важным:

Наиболее общие причины и условия конфликтов с длящейся этиологией (вероятно, это можно отнести и к ситуативным конфликтам. — А.У.) связаны с социальной макросредой и имеют социально-экономическую и социально-политическую природу. Социальные факторы, прямо или косвенно обусловливающие возникновение глубоких и затяжных межличностных коллизий, весьма разнообразны. Это материальная и бытовая неустроенность, жилищный дефицит, слабый контроль за производственным процессом, низкий уровень досуговых услуг населению, невысокое качество работы правоохранительных органов. Случаи криминальных конфликтов, имеющих длительную этиологию, достаточно наглядно показывают связь острых межличностных проблем с острыми, неразрешёнными социальными проблемами и конфликтами (с. 96).

А вот как Ги Дебор оценивает свою книгу «Общество спектакля» спустя много лет после её издания:

В изменении подобной критической теории до тех пор нет необходимости, пока не нарушаются общие условия продолжающегося периода истории, который эта теория впервые и смогла точно определить.

Именно эти слова приходят в голову, когда читаешь помещённые Сергеем Кудрявцевым в его исследование примеры фабул криминальных конфликтов: пока не нарушаются общие условия повседневности людей, между которыми тлеет конфликт, такая теория остается «лучшей новостью недели», темой «срочно в номер!», нескончаемыми lifenews. Любой конфликт представляется тлеющим — даже, казалось бы, ситуативный — ведь он тоже есть некий взрыв накапливающихся человеком неудовлетворения, скуки, отчаяния, безысходности.

Здесь я на время с этой книгой прервусь, а если вам покажется, что анализ «Конфликта и насильственного преступления» неглубок и фрагментарен, то скажу, что к этой теме мы ещё вернемся. Это только зачин для разговора.

2. Вариант Горгулова (1999)

Когда-то я пытался учиться в одном вузе (недолго это продолжалось), и всё, что у меня вышло дельного из этого — написание курсовой работы, посвящённой истории издательства «Гилея». Работа давалась легко и приятно, потому что темой я увлёкся, а источник информации был в моём распоряжении. В том курсовике был такой маленький раздел: «Роман “Вариант Горгулова” как отражение концепции издательства». И действительно: мало кому из читателей издаваемых «Гилеей» книг приходит в голову мысль о том, какая может быть связь между, например, Николаем Харджиевым, Геннадием Айги с одной стороны, и колумбийскими партизанами из FARC и Александром Бренером с другой. С книгой статей Ульрики Майнхоф, вообще, был случай: однажды один литературовед демонстративно отказался предоставить свою статью для сборника о творчестве Александра Введенского из-за того, что «Гилея» в своё время издавала «террористку». А в одной из рецензий на книгу Майнхоф было выдвинуто два взаимоисключающих упрёка в адрес издательства: якобы оно «разжигает», распространяя экстремистские тексты, но «струсило» печатать самые известные манифесты, в которых и призывалось к насилию.

Так вот, какая же связь между перечисленными выше книгами, кроме того, что они изданы под одной маркой? В том разделе я как раз написал, что метод написания «Варианта Горгулова» может сравниться с издательской практикой — коллажом. Сюда же можно приплести моего любимого философа-композитора Владимира Мартынова с его автоархеологией, метод которой состоит в том, чтобы «создать ситуацию из совокупности вроде бы несвязанных между собой текстов, образующих между собой некую динамическую систему нелинейных связей и соотношений, и что таким образом можно подобраться не к тому, что я хочу сказать, но к тому, что заставляет меня говорить то, что я говорю, и почему я говорю именно это».

Но что же хочет сказать «Гилея» совокупностью своих изданий и что хотел сказать Сергей Кудрявцев романом «Вариант Горгулова»?

Я помню, когда читал (воспринимаемый чуть ли не как френдлента) роман, всё ждал и ждал, когда же наконец последует авторский вывод из всего написанного. Я был настолько наивным и неопытным читателем, что совершенно не понимал, что передо мной собрание газетных статей, посвящённых делу русского эмигранта Павла Горгулова, застрелившего в 1932 году в Париже французского президента. Когда же, закончив чтение, я остался без авторского вывода, именно тогда я ощутил всю странность произошедшего события. Что событие это — детектив, в котором имя убийцы становится известным с первых строк, но мотив его преступления остался неведом не просто для следователя, но для большого мирового сообщества. При том, что убийца всеми силами пытался объяснить свои мотивы. Он требовал слова, перебивал спрашивающих, но никто не мог его услышать. Есть ощущение, что невыразимость произошедшего (а вернее — происходящего) образовала некую трещину, увеличивающуюся до настоящей воронки, до сущей бездны — бездны Молчания, в которой пропадал весь газетный галдёж вокруг фигуры Горгулова.

Кстати, пускай мыслить аналогиями порой оказывается немного утомительно, но мне всё же хотелось бы поместить эту самую фигуру Горгулова в некий контекст. «Чёрный квадрат» Малевича, «Фонтан» Марселя Дюшана, «4’33» Джона Кейджа с одной стороны, и Валери Соланас, стрелявшая в Энди Уорхола, Марк Чепмен, стрелявший в Джона Леннона, Андерс Брейвик, устроивший бойню в Норвегии, с другой — все эти художественные и не художественные события тоже образовывали трещины в общественной жизни, которые превращались в бездну Молчания, поглощавшую весь медийный галдёж. Эта бездна поглощала сам смысл. И любая говорильня, всякая попытка объяснить происходящее, тут же поглощалась этой бездной. Все вышеперечисленные «действовавшие» люди, стрелявшие и не стрелявшие — они «сумасшедшие с бритвою в руке» за спиной у здравого смысла.

Владислав Ходасевич вскоре после поступка Горгулова написал в своей статье «О горгуловщине»:

Как и в Горгулове, в них поражена не психическая, а, если так можно выразиться, идейная организация. Разница колоссальная: нормальные психически, они болеют, так сказать, расстройством идейной системы. И хуже всего, и прискорбней всего, что это отнюдь не их индивидуальное несчастье. Точнее — что не только они в этом несчастье виноваты. В них только с особой силой сказался некий недуг нашей культуры.

Культуры времен Апокалипсиса, добавлю я, культуры, никак не могущей наговориться и катящейся на телеге прогресса в бездну, «на смерть держа равненье».

За несколько лет до этого события с Горгуловым Казимир Малевич подарил Даниилу Хармсу и Александру Введенскому книгу «Бог не скинут» с дарственной надписью: «Идите и остановите прогресс». И эхо этого тайного призыва слышится в Молчании означенных выше произведений искусства и перечисленных выше выстрелов — и это то Молчание, при котором становится неважно, как мы сами относимся к французскому президенту Полю Думеру, Энди Уорхолу, Джону Леннону или жертвам Андерса Брейвика.

Так может быть Николай Харджиев, скрывший свои сокровища на многие годы вперёд после свой смерти, Геннадий Айги с его семикнижием «Поэзии как Молчания», колумбийские партизаны, ведущие вот уже почти 50 лет свою лесную борьбу, и Александр Бренер со своей подругой Барбарой в их бродяжническом и хулиганском «эскейпе» из современного искусства, — может быть всех их объединяет услышанный однажды призыв: «Идите и остановите прогресс». И может быть это есть тайная доктрина футуристического издательства «Гилея»? Как вариант?

3. Коммуникационная теория безвластия (2005)

Это трактат Сергея Кудрявцева, подписанный именем Павла Горгулова, якобы написанный тем после его казни (Горгулову отрубили голову) и после того, как его голову поместили в лабораторные условия с целью изучения мозга. Известный литературный приём, встречающийся в романах, — публикация «найденной рукописи», перенос внимания читателя с фигуры автора на сам текст.

Может и прав поминавшийся выше Владимир Мартынов: чем я буду пытаться пересказать содержание «Теории безвластия», я лучше приведу одно высказывание Мартынова, которое лучше пояснит, что я хотел бы здесь сказать:

Время вербальной цивилизации заканчивается на наших глазах. «Чёрный квадрат» Малевича, писсуар Дюшана и «4’33» Кейджа — символы молчания, «точки невозврата» в визуальном искусстве и музыке. Эти произведения объявляют Homo Sapiens в его современном виде тупиковой ветвью эволюции. Слово — вот, что отделяет нас от реальности следующей эволюционной ступени. Теперь, чтобы обрести смысл, через слово нужно пройти как кэрроловская Алиса проходит сквозь зеркало. Нужно разучиться говорить и научиться молчать.

Мне особенно нравится одна фраза у Горгулова, которая могла бы охарактеризовать его произведение: «подробное описание языка человеческого общения и разные аспекты его неиспользования» — именно это и составляет, на мой взгляд, суть трактата.

Вот ключи неиспользования, найденные мною на страницах книги:

Исключение общения, в отличие от всех других способов реагирования на иерархическую модель коммуникации — находящихся в рамках иерархического поля, базирующихся на фактическом признании достоверности, действительности, действенности этой схемы и выстраивающих линии поведения в соответствии с поведением другого и на его языках — есть единственный внеиерархический путь социальной активности (с. 61).

В этом ключе можно рассуждать о радикальной субъективности и спонтанности, поведенческих свойствах, о которых иногда твердят без особого внимания. Речь, мне кажется, прежде всего должна идти о творческой спонтанности (именно ей придавали роль дадаисты и Рауль Ванейгем в «Революции повседневной жизни»). Я рассматриваю неопределенное поведение как сложнейшую интеллектуальную деятельность, в которой психическая спонтанность не должна служить основой, а должна быть питанием импровизационных, игровых свойств. Как умную, настоящую игру «без мыслей о последствиях», но с мыслями о причинах. Не всегда удовольствие, но обязательно — самореализацию в изобретательности. По сути, игру в молчание. Она действенна прежде всего в тех обществах, где власть базируется на «участии» и «согласии», на «низовой» инициативе, в сферах, где иерархическая коммуникация имеет (уни)форму сотрудничества»
(с. 95—96).

Я понимаю, что обилие цитат вполне может снизить заинтересованность в чтении, но вряд ли у меня получилось бы лучше пересказать мысли, заложенные в этих фрагментах. Мне кажется, они говорят сами за себя и дают вполне сносное представление о содержании книги. Но всё-таки у меня есть замечание и от себя: как в приложении к работе «Конфликт и насильственное преступление» были помещены примеры фабул уголовных происшествий, так и в трактате Горгулова можно обнаружить подобные «случаи» — а именно: практики декоммуникации, «элементарные техники неопределённого поведения, некие простые базовые операции, создающие «условные единицы» непонимания». Т.е. не только теория, но и «примеры, лучше указывающие общее направление необходимой активности, чем отвлечённые теоретические рассуждения». Эти примеры достаточно любопытны: первый из них — молчание (или его зеркальный двойник — вопль), а также: галиматья, заумь, глоссолалия, эзопов язык, театр для себя, нерешительность, двойное послание, несовпадающие сигналы, спутанность, рассеянность, болтливость, «сурковская пропаганда», «мирсконца», клише, «только этого мало», смех в темноте и т.д.

Кстати, в этой книге я таки дождался авторского вывода. Он звучит примерно так, что

Будущее поведение людей представляется освобождающим от знаковости при посредстве коллективности (и взаимности). <...> Фрагментарные, одиночные действия могут складываться в сотворчество и сочувствование, закладывая основы нового психического и коммуникативного сосуществования.

и что

Новая земная коммуникация должна представляться квинтэссенцией театральности, смешением бесполезного творчества и непобедоносной любви.

Это могло бы стать счастливым окончанием нашей истории, однако всё не так просто.

4. По ту сторону защиты и нападения (2012)

Чтобы сразу не потеряться посреди пустоты, где происходит «действие», попытаюсь «обозначить» жанр этой книги. Если предыдущие три являлись научным исследованием, документальным романом и философским трактатом, то последняя представляет собой нечто вроде пьесы, в традициях драматургии Игоря Терентьева и Владимира Казакова — если вам что-то говорят эти имена. Если ничего не говорят, то приведу в пример первое, что приходит в голову: диалоги Платона, металоги Грегори Бейтсона, «Диалог священника с умирающим» Маркиза де Сада, «Краткая система анархизма в десяти беседах» Эррико Малатесты. Ну, примерно так — это чтобы совсем не потеряться «по ту сторону».

Может показаться странным, после того, как в «Теории безвластия» было объявлено, что «исключение общения» и «игра в молчание» — это единственный внеиерархический метод социальной активности, обнаружить в этой, завершающей «горгуловскую» трилогию книге, диалоги, да и не просто диалоги, а прямо-таки элементы полифоничности, вроде тех, что в романах Достоевского.

Я скажу здесь достаточно прямолинейную вещь: при внимательном чтении пьесы в контексте предыдущей «Коммуникационной теории», я не нашёл в новой книге ничего принципиально нового. Ни в развитии тем, заявленных в трактате Горгулова, ни даже «просто для себя». Читая, например, это:

Состояние равновесия между нападением и защитой — кратковременная точка отсчёта немедленно наступающего изменения. <...> Эта точка отсчёта и состояние границы исключительно субъективны, потому сами всегда служат импульсом к изменению и преобразованию, наполняющему содержанием и смыслом следующие моменты жизни.

— несложно припомнить известную фразу Ги Дебора о конструировании ситуаций, которые являются проходами — и даже нет нужды в очередной раз здесь показывать кадр из фильма Жана Кокто «Кровь поэта», иллюстрирующий как главный герой готовится пройти сквозь зеркало — все, кому надо, уже видели неоднократно. И уж тем более не стоит поминать навязшего в зубах Владимира Мартынова.

Большую часть высказываний «головы казака» из пьесы составляют перечисления того, какие проявления человеческой деятельности относятся к защите и нападению (судя по сказанному, почти все). Но не ново это ещё потому, что тема защиты и нападения появилась ранее в «Коммуникационной теории» — аккурат после перечисления вариантов неопределённого поведения. И там же прозвучала совершенно безвыходная мысль, что само молчание может быть как элементом защиты, так и нападения (и приведены примеры). Что молчание, как ни крути, является носителем смысла. А «Смысл — прямое порождение защитонападения. Чувство любви — лучшее, что вообще есть, — бессмысленно».

И здесь, вопреки автору, говорящему о «горгуловской» трилогии, можно перенестись на 20 лет назад, вернуться на место «Конфликта и насильственного преступления» (и дело не только в сходстве названий книг). Ближе к концу исследования Сергей Кудрявцев указывает на один момент в процессе расследования конфликтных ситуаций: часто анализ мотивов преступления «ограничивается, как правило, самым общим указанием на мотивы, обозначаемые в традиционных юридических категориях безотносительно к их подлинному психологическому содержанию. В частности, нередко устанавливается “беспричинность” совершённых преступником действий» (с. 150).

Можно сравнить это обстоятельство с мнением Ходасевича, который хотя бы не говорил о беспричинности поступка Горгулова. И здесь у меня почему-то начинает вертеться в голове одно слово: «беззащитность». Понятие, подразумевающее отсутствие защиты и не предполагающее нападения. Беззащитность человека от всей социальной структуры, которая, пренебрегая им, указывает лишь на его «беспричинность». Вот, посмотрите:

Неопределённое поведение, перестраивающее и разрушающее конкретную ситуацию коммуникации, становясь последовательностью неподтверждений, выстраивается как бескомпромиссная неотзывчивость, чреватая для её объекта серьёзными психологическими потрясениями. Как заметил один поэт, нет ничего более страшного для человека, чем другой человек, которому нет до него никакого дела» (с. 94—95, у Горгулова).

Беззащитность человека перед беспричинностью сумасшедшего с бритвою в руке ставит его перед страшным фактом: отсутствие любви — худшее, что вообще есть, — бессмысленно. Но именно беззащитность перед такой бессмысленностью и делает человека рыцарем. Рыцарем без мыслей о последствиях, но с мыслями о причинах.

Свиданий наших каждое мгновенье
Мы праздновали, как богоявленье,
Одни на целом свете. Ты была
Смелей и легче птичьего крыла,
По лестнице, как головокруженье,
Через ступень сбегала и вела
Сквозь влажную сирень в свои владенья
С той стороны зеркального стекла.

Когда настала ночь, была мне милость
Дарована, алтарные врата
Отворены, и в темноте светилась
И медленно клонилась нагота,
И, просыпаясь: «Будь благословенна!» —
Я говорил и знал, что дерзновенно
Моё благословенье: ты спала,
И тронуть веки синевой вселенной
К тебе сирень тянулась со стола,
И синевою тронутые веки
Спокойны были, и рука тепла.

А в хрустале пульсировали реки,
Дымились горы, брезжили моря,
И ты держала сферу на ладони
Хрустальную, и ты спала на троне,
И — боже правый! — ты была моя.
Ты пробудилась и преобразила
Вседневный человеческий словарь,
И речь по горло полнозвучной силой
Наполнилась, и слово «ты» раскрыло
Свой новый смысл и означало «царь».

На свете всё преобразилось, даже
Простые вещи — таз, кувшин, — когда
Стояла между нами, как на страже,
Слоистая и твердая вода.

Нас повело неведомо куда.
Пред нами расступались, как миражи,
Построенные чудом города,
Сама ложилась мята нам под ноги,
И птицам с нами было по дороге,
И рыбы подымались по реке,
И небо развернулось пред глазами...
Когда судьба по следу шла за нами,
Как сумасшедший с бритвою в руке.


Tags: books, hylaea
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments