Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

kukish

Самое главное

Этот журнал называется гилеец, потому что я имею некоторое отношение к книгоиздательству «Гилея», в котором вышли три книги в моём переводе.

Самое важное и интересное — прежде всего, переводческие работы:

  

Боб Блэк, «Хомский без церемоний» (Ridero, 2021) —
электронная книга: ridero | litres | bookmate | amazon |
печатная книга:
ходасевич | ozon | aliexpress | wildberries
фаланстер VK | FB | циолковский VK | FB

Боб Блэк, Дополнение к «Упразднению работы» (Ridero, 2020) —
электронная книга: ridero | litres | bookmate | ozon | amazon | mybook | google.play | apple.books
печатная книга:
ходасевич | aliexpress | wildberries
фаланстер VK | FB | циолковский VK | FB

  

Боб Блэк, «Миф о правах человека» (Ridero, 2019) —
электронная книга: ridero | litres | bookmate | ozon | amazon | mybook | google.play | apple.books
печатная книга:
ходасевич | фаланстер VK | FB | циолковский VK | FB

Боб Блэк, «Анархия и демократия» (Гилея, 2014) —
печатная книга: на сайте издательства | alib
электронная книга полностью: bibliorossica
В 2019–2020 гг. тексты из «Анархии и демократии» были перевыпущены по отдельности в виде электронных книг. См. в магазинах:
ridero | litres | bookmate | ozon | amazon | mybook | google.play | apple.books

См. также тэг в журнале: black

  

Грейл Маркус, «Следы помады: Тайная история ХХ века» (Гилея, 2019) —
электронная книга: bibliorossica
печатная книга: на сайте издательства
онлайн-версия полностью здесь в журнале

Грейл Маркус, «Историограф: Кабаре Вольтер» (Ridero, 2019) —
печатная книга: циолковский VK | FB
электронная книга: ridero | litres | bookmate | ozon | amazon | mybook | google.play
онлайн-версия полностью здесь в журнале

См. также здесь тэги: punk | dada | lettrism | situationism

  

Грейл Маркус, «Transmission» (глава о Joy Division из книги «История рок-н-ролла в десяти песнях», 2015) —
читать VK | FB | LJ

Грейл Маркус, «The Doors в так называемые Шестидесятые» (глава из книги «The Doors. A Lifetime of Listening to Five Mean Years», 2011) —
читать VK | FB | LJ | PDF

  

Грейл Маркус, «Пролог» (вступление из книги «Mystery Train: Images of America in Rock 'N' Roll Music», 1975) —
читать VK | FB

Грейл Маркус, «Привязанный к истории» (эссе о необычной семейной истории, воспоминания о детстве, 2008) —
читать VK | FB | PDF



«Мифы и глубины»: большой разговор Грейла Маркуса и Саймона Рейнольдса обо всём на свете (Los Angeles Review of Books, 2012) — читать LJ

P.S.: моё письмо Грейлу Маркусу (впечатления от его книг, 2013)

  

«Motherfuckers: Уличная банда с анализом» (Гилея, 2008): собрание текстов и документов, касающихся истории двух художественных объединений: Black Mask и Up Against the Wall, Motherfuckers, которые действовали в США во второй половине 1960-х гг. —
читать LJ | PDF

  

Ласло Мохой-Надь, «Видение в движении» (work in progress, начальные главы: Ridero, 2019)
электронная книга (обе части): ridero | litres | bookmate | ozon | amazon | mybook | google.play

Моя рецензия на «Telehor» Мохой-Надя

   

Марк Мастерс, No Wave (Black Dog Publishing, 2007): вступление и первая глава из книги по истории арт-сцены Нью-Йорка рубежа 1970–80-х гг. —
читать LJ | PDF

Интервью Дженезиса Пи-Орриджа:
— The Wire, 2006 [LJ]
— Stay Thirsty Media, 2008 [Katabasia]
— Rock 'N' Roll Dating, 2009 [Zvuki.ru]

   

Вильгельм Райх, «Убийство Христа» (глава из книги 1953 г.) — публикация была связана с новостью о смерти выдающегося учёного Игоря Кона (2011), повлекшей за собой проявления эмоциональной чумы. Спустя время книга была полностью издана в России (не в моём переводе).

Энтони Фиала, «Битва с полярным льдом» (1907) — отрывки из книги американского исследователя Арктики, опубликованные в коллективной монографии «Земля Франца-Иосифа» (Паулсен, 2013).

   

Майкл Каннингем об Уолте Уитмене (2006) — читать LJ | VK | FB

Избранная американская поэзия ХХ века:
—— Ральф Чаплин (1922)
—— d.a. levy. (1960-е)
—— Лерой Джонс (Амири Барака) (1967)

Песни Боба Дилана:
—— “Chimes of Freedom” (1964)
—— “With God on Our Side” (1964)
—— “A Hard Rain's A-Gonna Fall” (1964)
—— “Let Me Die in My Footsteps” (1963)
—— “Seven Curses” (1964)
—— “All Along the Watchtower” (1967)
—— “Desolation Row” (1965)
—— Стихотворение/эссе к альбому Bringing It All Back Home (1965)

— — — — — —

Иногда публикации (не переводы):
Сводные отряды Макаренко, школа Баухауз и теория Affinity Groups Мазафакеров
Патти Смит о Пазолини и не только (1970-е)
Александр Бренер:
—— Фрагмент (2011)
—— Запись чтения стихов (1997)
Луи Антуан Сен-Жюст. «Дух Революции и Конституции во Франции». Трактат (конспект) (1791)
О газете издательства «Гилея», выходившей в 1990—1991 гг.
Пилотная книга «Гилеи»: «По лестнице познания: из неопубликованных стихотворений» Казимира Малевича (1991)

   

Каталог выставки леттристов (2012)
Письмо Алексея Кручёных (1917)
«Кощунственный» фрагмент из романа Ильи Зданевича «Философия» (1930)
Православные музыканты о Законе об оскорблении чувств верующих (2013)
— По тэгу poetry можно найти много редких и любимых мною стихотворений (в том числе из гилейских книг)
— По тэгу хозяева дискурса (самому частому в этом журнале) собраны выписки и цитаты из прочитанных мною текстов

Иногда я сам высказываюсь о том, что мне интересно:
О Лидии Гинзбург (2014)
О горгуловщине (о книгах Сергея Кудрявцева) (2012)
О выставке, посвящённой Ги Дебору (2013)
О выставке «Феминистский карандаш—2» (2013)
Билеты на рок-концерты за 20 лет (2013)
Рецензия сразу на две разные книги (2012)
Рецензия на роман Захара Прилепина «Обитель» (и не только) (2014)
«Десять книг, которые выдумали детство» (2011) (также по тэгу книги я раз в полгода делюсь впечатлениями о прочитанном).

А иногда я пишу отсебятину:
«Остров сокровищ» (2010) и «Покушение с негодными средствами» (2012) (косвенно связаны между собой местом действия — Соловецким островом Анзером)
«Избранные дни» (2011)
«Разрушенные комнаты». Монодрама-сверхповесть (2013)
«Синодик опальных» (2014)
О моём друге детства (2013)
Один мой день (май, Париж и чудеса) (2013)
«Дублинский дневник» (1995)

Ещё я играю на ударной установке и на перкуссии, в настоящее время сотрудничаю с группами: «Небослов», «Аэроглиф», «Ленина Пакет». В 2009—2015 гг. я сотрудничал с группами: «Новые Дни», «Действующие Лица», «Происшествие», «Театр Яда». Музыка всех этих коллективов достойна вашего внимания. В феврале 2011 г. я собрал в одном концерте все группы, в которых когда-либо участвовал и написал здесь о каждой из них. Собрание моих почтений здесь.

Альбомы, в которых я поучаствовал на барабанах:

2019 — Новые Дни. «Любовь перед тобой» — ??
2018 — Небослов. «Мемуары Муми-папы» — ??
2017 — Небослов. «Дядя Ринат уехал» — Круги | VK
2016 — Kraater. «Кыштымский экспресс» — Bandcamp | VK
2016 — Silver Spoon. «One Worker To Leave A Ship» — Круги | VK
2015 — Аэроглиф. «Дети капитана Верещагина» — Круги | VK
2015 — Небослов. «Курьерская служба дяди Рината» — Круги | VK
2015 — Небослов. «Дядя Ринат приехал» — Круги | VK
2014 — Происшествие. «Северная Земля» — Круги | VK
2013 — Проишествие. «Кафе Цветы» — Круги | VK
2013 — Новые Дни. «Останови время» — VK
2013 — Происшествие. «Танцевать!» — Круги | VK
2012 — Происшествие. «Автостопом по облакам» — Круги | VK
2012 — Небослов. «Бабочки Вавилона» — Круги | VK
2005 — Дифfuzzия. «Загадки» — Discogs

Подборка музыкальных видео за разное время с моим участием

   

   

   

   

   
kukish

Такие столпы могучие, весь мир их не стоит

   
отсюда

Господь избиенных утешает одеждами белыми, а нам дает время для исправления. Постараемся Господа ради, постараемся и неленостно потрудимся и поспешим сейчас, пока время есть. Душа моя, душа моя, поднимись, что спишь! Конец приближается, и ты хочешь говорить. Итак, воспрянь, да пощадит тебя Христос, пребывающий везде и все наполняющий. Душа, то, что здесь — временно, а то, что там — вечно. Старайся, окаянная, и пробудись, уснула сном погибельным, задремала ты в пищах и питье беззаботности. Смотри, говнолюбка, что творится при тебе: боярыня Феодосья Прокопьевна Морозова, и сестра ее Евдокия Прокопьевна княгиня Урусова, и Даниловых дворянская жена Марья Герасимовна с прочими! Мучаются в Боровске, в землю живыми закопаны, после многих мук и пыток и домов разорения, жаждут и голодают. Такие столпы могучие, весь мир их не стоит. Женщины, слабее детей, а со зверем за человека борются. Чудо, этому больше удивляйтесь! Как так? Восемь тысяч крестьян имела, собственной земли тысяч больше двухсот было, — дети мои духовные, знаю про них, — сына не пощадила, наследника всему, и другая также детей (не пощадила). А ныне вместо позолоченных постелей в земле закопана сидит за старое православие. А ты, душа, много ли имеешь по сравнению с ними? Разве что мешок, да горшок и третье — лапти на ногах. Безумная, ну-ко, поднимись и начни исповедывать Христа, Сына Божьего, открыто, полно скрываться. Хорошо сказал кто-то из святых отцов, что у всех нас один путь. Другого такого времени долго ждать: само царство небесное валится в рот. А ты откладываешь, говоря: дети малы, жена молода, разориться не хочется, а того не видишь, какое богатство и знатность бросили боярыни-те, а ведь еще женщины. А ты — мужик, да безумнее баб, ум твой тронут: ну, детей переженишь, и жену утешишь. А за тем что? не гроб ли? Та же смерть, да не такова, ибо не за Христа, но общий всемирный конец. Блаженны умирающие за Господа!
— Аввакум Петров, протопоп. Из беседы "О первых противниках церковных преобразований" (между 1673—75).
Переложение на современный язык М.Б. Плюхановой.
kukish

фрагменты речи влюбленного


Уже позже, в четырнадцать лет, когда я сознательно начал писать стихи и моим любимым поэтом стал Артюр Рембо, я впервые прочел его стихотворение "Семилетние поэты", в котором, вспоминая детство, он описывал ситуацию, полностью совпадающую с ситуацией моей бесславной потасовки, с той лишь разницей, что Рембо, будучи ребенком, кусал, по его выражению, "зад, не знавший панталон". Однако эта разница может оказаться весьма существенной, ибо в отличие от меня Рембо после избиения его девочкой из рабочей семьи уносил с собой "привкус кожи", и не исключено, что именно в этом привкусе заключается тайна истинного поэтического призвания, то есть та тайна, к которой я никак не мог быть причастен в силу того, что мой укус не сопровождался привкусом кожи и мне просто нечего было уносить с собой. Не знаю, дает ли все это основание говорить о том, что мой укус был "холостым укусом" с поэтической точки зрения, но как бы то ни было, прочитав "Семилетних поэтов", я пришел к твердому убеждению, что в детстве каждого настоящего поэта должна быть девчонка, которую так или иначе в какой-то момент он будет просто обязан укусить за зад.
— Владимир Мартынов. Время Алисы.

Collapse )
kukish

[10] Ситуация без будущего


“It Was Meant To Be Great But It’s Horrible” — “Обещавшее стать восхитительным обернулось кошмаром” — примерно так можно перевести заголовок листовки, которая сопровождала дерзкую выходку группировки King Mob, состоявшуюся когда-то в конце 1960-х в Лондоне. Суть этой акции была в том, что накануне Рождества ребята вырядились Санта-Клаусами, заявились в большой центральный универмаг и стали раздавать маленьким детям игрушки. Естественно, они понимали, чем это закончится и листовку они подготовили заранее. Смысл провокации был в том, чтобы снять маску с лица Капитала — под радушной праздничной улыбкой которого находится обреченная невозможность Дара. Конечно же, Санта-Клаусов задержали, а у плачущих детишек отнимали их игрушки. Даже перед слезинкой ребенка Капитал не мог позволить себе дарить подарки. Collapse )
kukish

[3] Одно лето в аду

Лето 2001 года для нашего курса было периодом педагогической практики — нам предстояло побывать вожатыми в пионерских лагерях, или, как они теперь называются, “летних лагерях труда и отдыха”. К июню я уже почти окончательно достиг отмороженного состояния и мне было абсолютно все равно. Ситуация складывалась таким образом, что можно было выбрать себе практику в две смены (июнь-июль) или в одну (август). Ира выбрала первое, я — второе, просто потому, что в тот момент надо было сделать какой-то выбор, а мне было не до этого. Collapse )
kukish

Children go where I send thee

Чтение — процесс довольно хаотичный. Книги оказываются у нас в руках разными способами, далеко не всегда мы приносим их из книжного магазина. Жизнь подсовывает их без спросу и предупреждения, а они манят к себе услышанными мнениями, прочитанными рецензиями, забытыми целями, устаканившимися представлениями. Никаким книжным спискам и хит-парадам не под силу привести в порядок гору прочитанного в твоей памяти — у каждого своя книжная история, как бывает, например, история меломанская или синефильская.

Окинешь иногда взглядом эту гору книжек, но видны лишь самые верхние обложки (из недавно прочитанного), а остальные выглядывают иногда из темных уголков памяти запомнившимися фразами, потертыми корешками да мятыми закладками. Не бросаешь в эту сторону только самое ценное, что и после прочтения носишь с собой, держишь отдельно, знаешь, что вернешься. Хотя даже такие немногочисленные экземпляры не имеют охранной грамоты — со временем и большинство из них отправляется в общую кучу. Память — ведь она не только не электронная папка, где все по файликам, она даже не беспорядочная книжная полка. Память большинства людей это монструозный розановский шкаф из «Апокалипсиса нашего времени», который задавил не один народ. Как человека иногда представляют разрушенным городом, так и его книжный опыт бывает похож на развороченную библиотеку в заброшенном пионерском лагере. Ворошить эти книжные горы прочитанного все равно, что копаться в необъятном довлатовском чемодане.

Я брожу по такой библиотеке, иногда нагибаюсь и вытаскиваю наугад то там, то здесь одну-две книги. Я вспоминаю литературный метод «нарезок», практиковавшийся дадаистами, ситуационистами и Уильямом Берроузом, заключавшийся в совмещении вроде бы несовместимых по смыслу текстов. Я рассматриваю свои находки и думаю, что может быть общего у «Правека и других времен» Ольги Токарчук, второй части бойдовской биографии Набокова («Американские годы»), хемингуэевского «Старика и море», «Металогов» Грегори Бейтсона, «Своего круга» Петрушевской, «Пестрых прутьев Иакова» Владимира Мартынова, «Таинственного пламени царицы Лоаны» Умберто Эко, «Подстрочника» Лунгиной, фаулзовского «Коллекционера» и санаевского «Плинтуса». Классика и бестселлеры, мемуары и философские причуды, умные романы и филологические штудии. Что общего?

Лениво перелистывая то одну, то другую книжку, я зацепляюсь мимоходом за мысль, что и там, и здесь, и в третьем, и в остальных случаях мне попадаются детские персонажи. Даже в «Американских годах» периодически поминается набоковское удовольствие «заглянуть в чужое прошлое», относимое к заключительной сцене «Других берегов», когда они с Верой направляются к пристани, а между ними, держа за руки родителей, шествует маленький Дмитрий, и родители уже видят то, что через несколько мгновений увидит их сын и что останется восхитительным воспоминанием на всю его жизнь — настоящий пароход. Что уж говорить про остальные книжки, если там есть Манолин и Миранда, Буратино и Карабас-Барабас в одном лице, маленькие Саша Савельев и Лили Маркович, воображаемая Дочь, ведущая воображаемые диалоги с Отцом, безвинный Алеша и разнесчастный Ямбо, а также казавшееся нескончаемым время Миси Божской.

Детское восприятие окружающего мира — тема бездонная и давняя. Однажды Жан Кокто парадоксально высказался о скандально прославившейся девочке Мину Друэ, которая сочиняла взрослые стихи и широкая французская общественность гадала, не розыгрыш ли это; так вот, Кокто сказал: «Все дети гениальны, за исключением Мину Друэ». Но мне в моем ворохе чтения, зацепившись за мысль о блуждающем по страницам детстве, захотелось поразмыслить о том, как удается взрослым передать ощущения первых открытий.

Вот что говорит Лилиана Лунгина в самом начале «Подстрочника»:

Очень хорошо помню минуту, когда впервые поняла, что я есть я, то есть что я отделена от прочего мира.
У меня есть фотография, где я сижу у папы на коленях, — вот на ней как раз и запечатлен этот момент. Я очень любила папу, он меня очень баловал, и до этой минуты я ощущала слитность с ним и со всем миром, а тут вдруг как бы противопоставила себя и папе, и всему, что было вокруг. Думаю, это было осознание себя как индивидуальности, как личности. До этой минуты я росла, как была, так сказать, запрограммирована генной программой, тем, что в меня было вложено от рождения. А вот с этой минуты, как только я осознала себя противостоящей этому миру, он стал воздействовать на меня. И то, что во мне было заложено, постепенно начало подвергаться изменениям, обработке, шлифовке — воздействиям внешнего мира, той большой жизни, которая была вокруг меня. Иначе говоря, мой опыт, то, что я переживала, те ситуации, в которые я попадала, тот выбор, который я делала, те отношения, в которые я вступала с людьми, — во всем этом все более и более ощутимо присутствовал мир, который бушевал вокруг меня. Поэтому я подумала, что, рассказывая свою жизнь, рассказываю не о себе, не столько о себе… Потому что мне казалось диким предложение — с чего это я буду вдруг говорить о себе? Я не считаю себя, например, умнее других… и вообще не понимаю, почему должна говорить о себе. Но вот о себе как о некоем организме, который вобрал в себя, абсорбировал элементы внешней жизни, сложной, очень противоречивой жизни этого мира вокруг, — может быть, стоит попытаться. Ведь тогда получается опыт той, большой жизни, пропущенной через себя, то есть что-то объективное. И как объективное — может быть, что-то ценное.


Ольга Токарчук описывает схожий процесс обретения ребенком нового видения:

Первое воспоминание Миси было связано с видом оборванного человека на дороге к мельнице. Ее отец еле держался на ногах, потом он часто плакал по ночам, прижавшись к маминой груди. Поэтому Мися восприняла его как себе равного.
С той поры она чувствовала, что не существует разницы между взрослым и ребенком, ни в чем, что действительно было бы важным. Ребенок и взрослый — это переходные стадии. Мися внимательно наблюдала, как меняется она сама и как вокруг нее меняются другие, но она не знала, к чему это ведет, что является целью этих перемен. В картонной коробке она хранила вещи на память о себе самой, маленькой и потом более взрослой: вязанные младенческие ботиночки, маленькая шапочка, словно ее шили на кулак, а не на голову ребенка, полотняная рубашечка, первое платьице. Потом она ставила свою шестилетнюю ступню рядом с вязанным ботиночком и предугадывала восхитительные законы времени.


Здесь я вспоминаю, как однажды смотрел биографический фильм о певице Патти Смит и там она, сидя в комнате среди старых вещей, вытаскивала из чемодана свое первое платье и что-то рассказывала о своем детстве. Тогда я подумал, что это странность — хранить свою детскую одежду, но сейчас я уже не так в этом убежден. Тем более не кажется странным сожаление многих взрослых о несохранившихся детских книгах или стремление приобретать уже для своих детей новые издания, где бы воспроизводились «те самые» иллюстрации. Герою «Таинственного пламени царицы Лоаны», Ямбо, потерявшего в результате несчастного случая свою «социальную» память (не узнавал родных и близких), именно его детская библиотека помогла восстановить свое прошлое и настоящее. Не менее парадоксальный, чем Жан Кокто, русский мыслитель и композитор Владимир Мартынов так описывает связь детства и зрелости человека на примере детской литературы:

Вообще же, ситуация описанная в «Приключениях Буратино», фактически досконально воспроизводит архаическую модель жреческой преемственности в культе Дианы Немийской. <…> Однако самое интересное заключается даже не в связи страшного облика Карабаса-Барабаса с обликом немийского жреца, но в том, что по логике немийской жреческой преемственности страшный Карабас-Барабас был когда-то маленьким Буратино, то есть другими словами, Карабас-Барабас есть Буратино, вошедший в потайную дверь и ставший хозяином театра, в то время как Буратино есть Карабас-Барабас, еще не вошедший в потайную дверь и еще не ставший хозяином театра. Именно в этом состоит главная тайна «Приключений Буратино». Раньше, когда я только начал догадываться об этой тайне, я полагал, что Буратино — это Карабас-Барабас в детстве, а Карабас-Барабас — это Буратино в зрелом возрасте, но со временем я пришел к более точному пониманию: нет ни Буратино, ни Карабаса-Барабаса — есть некие точки, лежащие по одну и по другую стороны потайной двери.

Ямбо читает один за другим свои любимые приключенческие романы и комиксы, слушает старые пластинки с записями, которые слышал в детстве по радио и пытается вспомнить свои тогдашние ощущения. Иногда ему это удается, и он чувствует то холодок, то жар — то самое «таинственное пламя», что лижет на мгновение его душу. Прикосновение точно такого же таинственного пламени (от нарисованного на холсте очага) ощущает и Карабас-Барабас, когда прислушивается к рассказу Буратино:

Пикантность этой текстовой переклички могла бы заключаться в том, что «я более молодой» пытаюсь рассказать о себе себе же «более взрослому», в то время как я «более взрослый», не веря уже в возможность рассказа самого по себе, слышу в этом рассказе совсем не то, о чем я себе рассказываю. Все это опять-таки напоминает один из эпизодов «Приключений Буратино», в котором в ответ на приказ Карабаса-Барабаса залезть в потухающий очаг Буратино говорит, что не может этого сделать, ибо однажды уже пытался залезть в очаг, но поскольку очаг оказался нарисованным на холсте, он лишь проткнул его носом. Буратино полагает, что рассказывает только о себе и о своем личном опыте общения с нарисованным очагом, но на самом деле он рассказывает о кое-чем гораздо большем, ибо личный опыт Буратино представляет собой конфигурацию фактов, заключающую в себе, кроме всего прочего, и тайну входа в чудесный театр — тайну, о которой сам рассказывающий Буратино даже и не подозревает. Подобно рассказу Буратино о нарисованном очаге, каждый рассказ о себе, каждый рассказ о своем «Я» неизбежно заключает в себе некую тайну, неведомую самому рассказчику, но для того, чтобы прикоснуться к этой тайне, необходимо прекратить слушать то, о чем рассказывается в рассказе, и отнестись к рассказу как к археологическому артефакту, обнаруживающему существование определенной конфигурации предметов и явлений. Каждый рассказ, независимо от своего содержания, заключает в себе потенциальную возможность прикосновения к реальности, и для того, чтобы воспользоваться этой возможностью, нужно быть таким же проницательным и умелым слушателем-археологом, каким явился Карабас-Барабас, одаривший Буратино за его рассказ пятью золотыми монетами.

Взрослые — вечные спутники детей, в каком бы качестве они не представали перед ребенком: в качестве родителя, старика или учителя. Общение ребенка и взрослого это всегда передача некоего опыта, причем передача в обе стороны. Дети способны многому научить, как это доказывает тот же диалог Буратино и Карабаса-Барабаса, а можно и вспомнить еще прославленную «От двух до пяти» Чуковского. Жанр диалога, — как и жанр, например, интервью — является одним из самых емких и интересных способов передать незашоренность детского мышления. В качестве вроде бы не очень точного прототипа приведу платоновские диалоги, где Сократ чаще всего беседует с молодыми людьми, хотя именно философ выказывает незашоренность мышления, в то время как молодежь путаностью речи обнаруживает неясность мыслей. Антрополог Грегори Бейтсон для максимально адекватного изложения своих мыслей придумал «маталоги», где в форме воображаемых диалогов со своей вполне реальной дочерью он давал ход развитию своих идей, так сказать, в «прямом эфире». Например:

Дочь: Папа, сколько ты знаешь?
Отец: Я? Хм... мои знания тянут на фунт.
Д: Не говори глупостей. Это фунт стерлингов или фунт веса? Я имею в виду, сколько ты знаешь на самом деле?
О: Ну, мой мозг весит около двух фунтов, и я полагаю, я использую около четверти его, или использую его с эффективностью одна четвертая. Давай скажем «половина фунта».
Д: А ты знаешь больше, чем папа Джонни? Ты знаешь больше меня?
О: Хм... в Англии я знал одного маленького мальчика, который спросил своего отца: «Правда ли, что отцы всегда знают больше, чем сыновья?», и отец сказал «да». Тогда он спросил: «Папа, кто изобрел паровую машину?», и отец сказал «Джеймс Уатт». Тогда сын спросил: «Но почему же ее не изобрел отец Джеймса Уатта?» <…>
Д: Папа, почему ты не используешь остальные три четверти своего мозга?
О: Ах, да... видишь ли, неприятность в том, что у меня тоже были школьные учителя. И они заполнили туманом около четверти моего мозга. Еще я читал газеты и слушал, что говорят другие люди, и это заполнило туманом еще четверть.
Д: А еще четверть, папа?
О: А это туман, который я создал себе сам, когда пытался думать.


Разговор о том, почему паровую машину изобрел не отец изобретателя может походить на разговор о том, почему ту большую рыбину поймал не отец удачливого рыбака. Это обнаруживает существование той самой «определенной конфигурации предметов и явлений». В «Старике и море» Хемингуэя у рыбака Сантьяго есть друг — мальчик Манолин. Отголосок их разговоров о бейсболе и рыбалке я обнаружил в металогах Бейтсона:

О: …Но о чем, в конце концов, бывает большинство разговоров? Я имею в виду, среди американцев?
Д: Но, папа, о самых разных вещах — о бейсболе, о мороженом, о садах и играх. Люди говорят о других людях, о себе и о том, что они получили на Рождество.
О: Да-да... Только кто слушает? Хорошо, пусть они говорят о бейсболе и садах. Но обмениваются ли они информацией? И если да, то какой информацией?
Д: Конечно. Когда ты приходишь с рыбалки и я спрашиваю тебя: "Ты что-нибудь поймал?", а ты говоришь: "Ничего", то я не знаю, что ты ничего не поймал, пока ты мне не скажешь.
О: Хм...
О: Хорошо. Ты упоминаешь мою рыбалку — вопрос, который меня задевает, — и возникает пробел, молчание в разговоре. И это молчание говорит тебе, что мне не нравятся шуточки о том, сколько рыб я не поймал. Это точно как француз, который перестает размахивать руками, когда обижается.
Д: Прости, папа, но ты сказал...
О: Нет, подожди минуту... не надо напускать тумана извинениями. Ведь завтра я опять пойду на рыбалку... и я знаю, что вряд ли я поймаю рыбу. Д: Но, папа, ты сказал, что все разговоры говорят другим людям только то, что ты на них не злишься...
О: Разве? Нет, не все разговоры, но многие. Иногда, если оба человека готовы внимательно слушать, есть возможность сделать больше, чем обменяться приветствиями и добрыми пожеланиями. Даже сделать больше, чем обменяться информацией. Два человека могут даже обнаружить что-то, чего никто из них до этого не знал.
О: Тем не менее, большинство бесед бывает только о том, злятся ли люди или о чем-то вроде этого. Они заняты, рассказывая друг другу о своем дружелюбии, что иногда является ложью. В конце концов, что происходит, когда они не могут придумать, что сказать? Они все испытывают неловкость.
Д: Но разве это не информация, папа? Я имею в виду, информация о том, что они не подшучивают?
О: Несомненно, да. Но это другой вид информации, нежели сообщение "Кот лежит на подстилке".


Несомненно и то, что дружба Сантьяго и Манолина живет и происходит в очень необычном пространстве все той же «определенной конфигурации предметов и явлений», когда возрастная разница размывается и становится абсолютно несущественна, в отличие от приведенных выше примеров с Буратино и Карабасом-Барабасом или с Отцом и Дочерью Бейтсона. Такая дружба характерна для неких «закрытых» мужских «ситуаций» или, точнее, «сообществ», как то, навскидку: рыбаки, партизаны, путешественники, моряки. Жестокость условий, отсутствие женщины как «ролевой модели», отсутствие семьи, так называемый «свой круг». Это широкая тема для размышления, но она выходит за рамки этого эссе. Скорее такая тема подталкивает размышлению о том, как модель «жестокости условий своего круга» преобразуется в повести Людмилы Петрушевской «Свой круг» и какое это имеет отношение к детству.

В повести описывается повседневность некоего дружеского круга нескольких мужчин и женщин, основными элементами которой являются адюльтер и пьянство. Рассказчица предчувствует свою скорую смерть от болезни и решает очень странным образом решить проблему потенциального сиротства своего сына Алеши. Она понимает, что муж охладел к ней, не очень любит ребенка и вполне готов их оставить. На последней стадии болезни, в один из вечеров, она беспричинно избивает Алешу и тем самым вызывает на свою голову ненависть и отторжение со стороны своего круга. Они забирают у нее ребенка, но это и было ее целью — сделать так, чтобы после ее смерти сыну была обеспечена забота, пусть даже ценой дурной памяти о матери.

Вот это будет закавыка и занятие для маленькой толпы моих друзей, но это будет не скоро, через восемь лет, а Алеша за эти годы успеет набрать сил, ума и всего, что необходимо. Я же устроила его судьбу очень дешевой ценой. Так бы он после моей смерти пошел по интернатам и был бы с трудом принимаемым гостем в своем родном отцовском доме. Но я просто, отправив его на садовый участок, не дала ему ключ от садового домика, и он вынужден был вернуться, а стучать в дверь я ему запретила, я его уже научила в его годы понимать запреты. И вот вся дешево доставшаяся сцена с избиением младенцев дала толчок длинной новой романтической традиции в жизни моего сироты Алеши, с его благородными новыми приемными родителями, которые свои интересы забудут, а его интересы будут блюсти. Так я все рассчитала, и так оно и будет. И еще хорошо, что вся эта групповая семья будет жить у Алеши в квартире, у него в доме, а не он у них, это тоже замечательно, поскольку очень скоро я отправлюсь по дороге предков. Алеша, я думаю, приедет ко мне в первый день Пасхи, я с ним так мысленно договорилась, показала ему дорожку и день, я думаю, он догадается, он очень сообразительный мальчик, и там, среди крашеных яиц, среди пластмассовых венков и помятой, пьяной и доброй толпы, он меня простит, что я не дала ему попрощаться, а ударила его по лицу вместо благословения. Но так лучше -- для всех. Я умная, я понимаю.

Тема семейного насилия, жестокости по отношению к детям, широко освещается, например, в западной рок-музыке. Достаточно вспомнить, такие песни как “Luka” (Сюзан Вега), “What’s the Matter Here” (10000 Maniacs) или “No Son of Mine” (Genesis). Мировая словесность не отстает: от Ветхого Завета через Маркиза де Сада и далее со всеми остановками. В этом аспекте не удивительно, что «Похороните меня за плинтусом» Павла Санаева или «Коллекционер» Джона Фаулза — давние и непотопляемые бестселлеры.

Жестокость и «бабоньки» Саши Савельева, и Калибана по отношению к Миранде поистине иррациональна. Она по-разному выражается, хотя исток у нее один — стремление к единоличному владению, присвоению смертью жизни. Это импотенция старого духа, старой — жестокой — традиции, старой условности перед детством и юностью. Это выражается в том числе и в бессилии языка: в беспрестанных ругательствах бабушки или в безликом косноязычии и штампованности калибановской речи. Хотя нельзя сказать, что бабушка совсем не любит Сашу, а Калибан совсем не любит Миранду. Любят, но, конечно, чрезвычайно своеобразно и «по-своему», да так, что любовь поминутно превращается в свою противоположность. Это болезненная, разрушительная любовь, разрушающая в том числе и самих бабушку с Калибаном. Это те самые «маленькие люди», взлелеянные русской классической литературой, которые в двадцатом веке, превратившись в народные массы, стали носителями инфекций тирании и фашизма. Этот феномен всю жизнь исследовал Вильгельм Райх, назвавший болезнь массовых обществ маленьких людей «эмоциональной чумой», чьей главной характеристикой стала деструктивная иррациональность помыслов и поступков маленького человека. И пусть в книге Фаулза мелькнула мысль, что «болезням бесполезно сообщать, как они называются», все равно, пленница Калибана Миранда в своем дневнике называет вещи своими именами:

Мученица. Пленница, лишенная возможности расти, развиваться. Отданная на милость этому воплощению вечной обиды, согбенному под жерновами неприязни и злобной зависти, этому олицетворению всемирного калибанизма. Потому что все Калибаны мира ненавидят нас за то, что сами они не такие, как мы. Калибаны преследуют нас, вытесняют, отправляют под бомбы, на гибель, издеваются, смеются над нами, зевают нам в лицо, закрывают глаза и уши, чтобы только не замечать нас, не проявить — хотя бы случайно — уважения, пока мы живы. Зато пресмыкаются перед величайшими из нас, когда мы умираем. Готовы платить десятки, сотни тысяч за картину Ван Юга или Модильяни, которым при жизни плевали вслед. Гоготали. Отпускали грубые шутки по поводу тех же самых картин.
Ненавижу.
Ненавижу невежество и необразованность. Напыщенность и фальшь. Злобу и зависть. Ворчливость, низость и мелочность. Всех заурядных мелких людишек, которые не стыдятся своей заурядности, коснеют в невежестве и серости. Ненавижу тех, кого Ч.В. называет "новыми людьми", этих нуворишей, выскочек с их машинами, деньгами, телеками; ненавижу их тупую вульгарность и пресмыкательство перед старыми буржуазными семьями и рабское стремление им подражать.
Люблю честность, свободолюбие, стремление отдавать. Созидание и творчество. Жизнь взахлеб. Люблю все, что противоположно пассивному наблюдательству, подражательству, омертвению души.


Миранда наверняка согласилась бы с мыслью Антонена Арто о том, что "искусство не является подражанием жизни, но сама жизнь — это подражание некоему трансцендентному принципу, в контакт с которым мы вступаем благодаря искусству". Именно искусство противопоставляла она Калибану. Искусство дружбы Манолина, искусство чтения Ямбо, искусство терпения Саши Савельева, искусство понимания и прощения Алеши, искусство видения Миси, искусство Дочери задавать правильные вопросы, искусство Лили побеждать отчаяние, искусство Карабаса-Барабаса слушать, искусство Набокова выдумывать детство. Без овладения этими искусствами в волшебном театре детства мир за холстом с нарисованным очагом превращается в театр жестокости.
kukish

Факультет ненужных вещей


Хочу предложить вашему вниманию подборку фотографий, сделанных примерно в одно время, но в разных местах – а именно: примерно в середине 1920-х в трудовой колонии им. Горького, руководимой Антоном Макаренко и в школе Bauhaus, располагавшейся сначала в Веймаре, а затем в Дессау. Фотографии никак не подписаны и расположены вперемежку, но не думаю, что составит труда понять, где сделан тот или иной снимок. Такое расположение вызвано желанием ярче продемонстрировать кажущуюся мне схожесть повседневности в этих двух учреждениях. Да и некоторую схожесть педагогических методик, применявшихся и там, и сям.

Подборку иллюстраций сопровождает фрагмент главы «Командирская педагогика» из «Педагогической поэмы» Макаренко. Фрагмент немаленький, но во-первых, фотографии помогут не заскучать, а во-вторых – тема: описывается концепция «сводного отряда», которая мне представляется если не предтечей, то «сводной сестрой» концепции анархистских Affinity Groups, получившей широкое распространение в 1960-е гг. и такой естественной сегодня. В конце дается ссылка на текст манифеста Affinity Groups, концепцию которых впервые детально осмыслила в 60-е «уличная банда с анализом» Up Against the Wall, Motherfuckers. Там же прилагается ссылка на подборку фотографий коммуны им. Дзержинского, где работал Макаренко после того, как оставил руководство колонией им. Горького. Кроме еще более очевидной (для меня) схожести с фотографиями из Bauhaus, они натолкнули меня на ту мысль, что и в случае Макаренко, и в случае Мазафакеров, имело место осознание социальной группы деклассированных элементов (в случае Макаренко, совсем молодых деклассированных элементов – беспризорников), как потенциального революционного класса. Проблема лишь в том, как и в какую сторону направить «бессмысленную и беспощадную» энергию этой оставленной без внимания социальной группы. В случае Макаренко потенциальная революционность прививалась коммунистическим воспитанием (кровь, пот и слезы). Мазафакерам было не легче: самосознание «взрослых беспризорников» (часто довольно ограниченное и консервативное) является полем битвы между анархизмом и фашизмом. Например, провозгласив концепцию «ниггера как класса», Motherfuckers столкнулись с ее неприятием расистски настроенных чернокожих сторонников лозунга Black Power.

На фотографиях отражены и трудовые будни, и праздничная повседневность. В те же самые 1920-е молодой Вильгельм Райх пришел к выводу, который станет путеводной звездой его исследований и эпиграфом для большинства его последующих книг: «Любовь, труд и познание – вот источники нашей жизни. Именно они должны определять ее ход». И мне кажется, что на этих снимках явственно запечатлена та райховская «рабочая демократия», не являющаяся ни идеологической системой, ни политической программой: «Естественная рабочая демократия представляет собой суммарный итог всех жизненных функций, определяемых разумными межличностными отношениями, возникновение и развитие которых имеет естественный и органический характер. <…> Рабоче-демократическая «политика» характеризуется отказом от всех форм политики и демагогии. Массы трудящихся — мужчин и женщин — не будут освобождаться от социальной ответственности. Они будут обременены ею. <…> Деятельность рабочей демократии развивается органически и опирается на любовь, труд и знание. Она ведет борьбу с мистицизмом и идеей тоталитарного государства не с политических позиций, а на основе практической любви, которая следует своим законам.» («Психология масс и фашизм»)


Молодежь, поступай в Bauhaus!

Collapse )
kukish

No Code



У нас на Тральфамадоре телеграмм нет. Но в одном вы правы: каждая группа знаков содержит краткое и важное сообщение — описание какого-нибудь положения или события. Мы, тральфамадорцы, никогда не читаем их все сразу, подряд. Между этими сообщениями нет особой связи, кроме того, что автор тщательно отобрал их так, что в совокупности они дают общую картину жизни, прекрасной, неожиданной, глубокой. Там нет ни начала, ни конца, ни напряженности сюжета, ни морали, ни причин, ни следствий. Мы любим в наших книгах главным образом глубину многих чудесных моментов, увиденных сразу, в одно и то же время.
— Курт Воннегут. «Бойня номер пять, или Крестовый поход детей»

László Moholy-Nagy

08.08.08.

О, где же ты был, мой юный сын?
О, где же ты был, дорогой мой? —
Я дошёл до двенадцати гор, что в тумане,
Я шёл и я полз по шести кривым трассам,
Я стоял посреди печального леса,
Я стоял на брегах сухих океанов,
Я за тысячи миль был в пасти кладбищ…
Этот дождь… этот дождь…
И тяжёлый дождь начнётся.

О, что видел ты, мой юный сын?
О, что видел ты, дорогой мой? —
Я видел волков, окруживших младенца,
Я видел шоссе без людей,
Но в бриллиантах,
Видел чёрную ветвь, на ней капля крови,
Видел комнату, в ней —
Людей с топорами,
Видел белую лестницу, водою залитой,
Говоривших, кому языки вырывали,
Видел ружья и сабли в руках у детишек…
Этот дождь… этот дождь…
И тяжёлый дождь начнётся.

О, что слышал ты, мой юный сын?
О, что слышал ты, дорогой мой? —
Слышал грома раскаты —
Он предупреждает!
Слышал я рев волны,
Что потопит весь мир,
И ударников сотни, их руки горели,
Слышал шепчущих,
Но их никто не послушал,
Я голодного слышал, вокруг все смеялись,
Слышал песню поэта, что умер в канаве,
Слышал, как плакал клоун —
Рыдал в переулке…
Этот дождь… этот дождь…
И тяжёлый дождь начнётся.

Ты встретил кого-то, мой юный сын?
Ты встретил кого-то, дорогой мой? —
Я встретил ребёнка у мертвого пони,
Встретил белого,
Он гулял с чёрным догом,
Встретил женщину, чьё всё тело горело,
И девчонку, что радугу мне подарила,
Я встретил мужчину, он ранен любовью,
И встретил другого,
Что ранен был злобой…
Этот дождь… этот дождь…
И тяжёлый дождь начнётся.

Как ты поступишь, мой юный сын?
Как ты поступишь, дорогой мой? —
Я обратно вернусь,
Пока дождь не начнётся,
Я пойду вглубь большого чёрного леса,
Где так много людей и у них пусты руки,
Где с ядом пилюли травили их воды,
Где домик в долине
Стал грязной тюрьмою,
Где лицо палача запрятано в маску,
Где голодный ужасен, где души забыты,
Где «чёрный» есть цвет,
Где «ничто» — это номер,
И я буду петь, говорить и дышать этим,
И с горы отражать, и все души увидят,
Я в воду пойду, пока не затянет,
Но вспомню песни, и голос мой грянет…
Этот дождь… этот дождь… этот дождь…
И тяжёлый дождь начнётся!

Боб Дилан (1963)