Category: психология

Category was added automatically. Read all entries about "психология".

kukish

Основное

Этот журнал называется гилеец, потому что я имею некоторое отношение к книгоиздательству «Гилея», в котором вышли три книги в моём переводе.

Самое важное и интересное в этом журнале: Collapse )
László Moholy-Nagy

2 Unlimited

   

К сожалению, в последнее время в связи с некоторыми другими занятиями я несколько снизил скорость перевода книги "Видение в движении", о начале которого было объявлено здесь осенью. Надеюсь, это все же временно, постараюсь вскоре взяться за эту работу плотнее. Сегодня хочу сказать о другом, хотя и в контексте фигуры автора "Видения в движении" — Ласло Мохой-Надя.

Другой фигурой, уже давно — а в последнее время гораздо глубже — меня интересующей является Вильгельм Райх, автор знаменитой (и пока единственной, которую я читал) книги "Психология масс и фашизм". Я не стану здесь распространяться обо всех его достижениях, открытиях и перипетиях его трагической судьбы — об этом можно прочитать в любом биографическом очерке. Выскажу лишь некоторые соображения в связи с Мохой-Надем.

Два этих человека — современники и до прихода Гитлера к власти жили в Германии. Не имею понятия, знал ли и интересовался ли ВР идеями и деятельностью конструктивистов, но я почти убежден, что ЛМ-Н имел представление об исследованиях ВР. В 1930-е они вынуждены были покинуть Германию. Картины ЛМ-Н были включены в экспозицию печально известной выставки "Дегенеративное искусство", что до книг ВР — не знаю, подверглись ли они сожжению, но точно были запрещены (впрочем, сожжения своих книг Райх не избежал в середине 1950-х в Америке). В 1940-е годы оба они обосновались в США и с успехом продолжали свою деятельность. Хотя под "успехом" я имею в виду то наследие, которое нам досталось — вероятно, почти все, что сегодня называется "современным дизайном" в той или иной мере берет свои истоки в открытиях Баухауза и Чикагского Института Дизайна, основанного ЛМ-Н, а заслуга ВР в сексуальной революции, случившейся в западном мире во второй половине ХХ века, уж никак не меньше заслуги Фрейда.

Во время же своей активной деятельности у ЛМ-Н было множество поводов для пессимизма, так как он ясно осознавал, в каком направлении — в коммерческом — могут быть использованы его теории и практики "дизайна для жизни", выродившиеся в "тотальную IKEA". Что до ВР, то здесь не пессимизм, а самое настоящее отчаяние человека, которого не просто запрещали — его убили тюрьмой.

В 1960-е, в десятилетие общественного подъема, идеи авангарда (и, в частности, конструктивизма) и идеи сексуального раскрепощения получили небывалый импульс развития, вследствие чего и то, и другое стали неотъемлемой частью современной повседневности (правда, не без некоторых извращений).

В моем восприятии эти две фигуры — Ласло Мохой-Надь и Вильгельм Райх — стоят рядом. Мне представляется, что они, будучи не просто художником и психоаналитиком, но настоящими гениями просвещения, подошли к познанию личности с двух важных сторон, которые лучше всего характеризуют счастье и здоровье человека — со стороны искусства и со стороны любви.

Сегодня день рождения Вильгельма Райха. В связи с этим я накануне решил перевести фрагмент из давно занимающей меня книги ВР — "Убийство Христа". На русском языке она не издавалась. Мне довелось ее как-то (как раз когда я переснимал "Видение в движении" ЛМ-Н с целью переводить) просмотреть в Ленинке — книга сногсшибательная. На самом деле, мне особо нечего сказать о переведенном тексте — он говорит сам за себя. Площадкой для публикации вновь — как и для некоторых других моих переводов — стал раздел "Кукиш прошлякам!" на сайте "Гилеи".

UPD. сейчас текст переместился в мой журнал

P.S. На амазоне можно пролистать первые несколько страниц "Убийства Христа" — там есть содержание всей книги.
kukish

77b. В январе



Истории XX века суждено было стать описанием сотворения реальности методом её полного уничтожения: методом убийств людей, методом уничтожения материальных объектов, состоявшихся и потенциальных личностей, похожим на вырубку леса. И торжество подобных деяний может быть обнаружено в том факте, что у нас нет ни искусства, ни языка, чтобы выразить это — потому что, когда мы пытаемся подумать о тех, кто был уничтожен в Европе в 1910-е и в 1940-е годы (Гитлер в 1939-м: «Кто сегодня помнит об армянах?»), или в СССР в 1920-е и 1930-е, или в Китае в 1950-е, в Индонезии в 1960-е, в Камбодже в 1970-е (из пепла, Новый Человек), мы не можем думать об этих людях как таковых. Мы можем видеть Албена Баркли, но мы не видим то, что увидел он. И когда Балль писал о необходимости уничтожения всего написанного, когда Тцара говорил, что его не волнуют те, кто существовал до него, когда Хюльзенбек скандировал свой «Конец света», дадаисты подпитывались этим импульсом, несмотря на то, что их отвращение к его результатам вызвало их к жизни.

Дада, как и само столетие, было правом ссать и срать разными цветами: белыми, жёлтыми, чёрными и красными. В первые годы нацистского режима гестапо неоднократно наведывалось к Хюльзенбеку (Это дом дадаиста Хюльзенбека? Нет — могла отвечать его жена, — это дом доктора Хюльзенбека); спасшись в Америке, он без устали будет поминать нюрнбергскую речь Гитлера 1936 года, в которой тот заклеймил дада как шламоотстойник, в доказательство неумышленного могущества дада. Но совсем нетрудно предположить, что Гитлер, сам в прошлом выходец из богемной среды, навсегда остававшийся живописцем, художником, выступил против дада с такой яростью потому, что дада его задело, потому что он чувствовал его влияние, так же как Балль ощущал нигилизм “Parole in libertà” Маринетти, как Сюрлай учуял запах смерти в ореоле, окружавшем Эмми Хеннингс, как Хюльзенбек трепетал от тотальной власти, декларируемой в «Что такое дадаизм и чего он хочет в Германии?» Само собой разумеется, что Карл Юнг, выступая в Лондоне в том же году, что и Гитлер в Нюрнберге, не видел здесь никаких противоречий; он знал, что это влияние взаимосвязано:



Личностная психология, сводящая всё только к личностным проблемам, лучше всего использует свои наработки для отрицания существования архетипических мотивов, и даже пытается их уничтожить посредством личностного психоанализа. Я рассматриваю это как довольно опасную тенденцию, которую невозможно оправдать с медицинской точки зрения… Мы являемся свидетелями того, как целая нация возрождает старинную символику, древние религиозные ритуалы, и того, как эти массовые настроения катастрофическим образом влияют на жизнь отдельно взятой личности, «революционизируя» её. И сегодня человек прошлого жив в нас в такой степени, какая нам и не снилась до войны [1914—1918]; ведь, в конечном счёте, в чём заключается судьба великих народов, как не в суммарном результате индивидуальных психических перемен?

Что было аргументом Балля, в той же степени могло быть и аргументом Гитлера: «Я не мог бы жить без убеждения, что моя личная судьба представляет собой аббревиатуру всего народа». И не важно, что при всей своей мании величия Балль вполне мог прийти в ужас от нацизма — который, как свершившийся исторический факт, Юнг вывел версией тезиса Нормана Кона, изложенного в его книге 1957 года «Поиски Тысячелетнего царства». Версия Кона о том, что импульсы к уничтожению в ХХ веке могут иметь свои истоки в неоплаченных долгах, которые в первую очередь стоит взыскивать со средневековых еретиков и инквизиторов, была встречена с недоверием; для Юнга же это было очевидно:

Люди, ставшие жертвой воздействия архетипа, способны на любое безумие. Если бы тридцать лет назад кто-нибудь осмелился предсказать, что наше психологическое развитие направлено к возрождению средневековых преследований евреев, что Европа вновь содрогнётся перед римскими фасциями и поступью легионов, что люди вновь будут отдавать честь по римскому обычаю, как два тысячелетия тому назад, и что архаическая свастика вместо христианского креста будет увлекать вперёд миллионы воинов, готовых на смерть, — такой человек был бы освистан как несостоявшийся мистик.



И Юнг поясняет:

Архетипов существует столь же много, как и типичных ситуаций в жизни. Бесконечное повторение запечатлело эти опыты в нашей психической системе не в форме образов, наполненных содержанием, а вначале лишь в формах без содержания, представляющих просто возможность определённого типа восприятия и действия. При возникновении ситуации, соответствующей данному архетипу, он активизируется и появляется побуждение, которое, как и инстинктивное влечение, прокладывает себе путь вопреки всем доводам и воле.*

* Юнг, Карл Густав. Концепция коллективного бессознательного // Юнг, Карл Густав и др. Человек и его символы / Под общ. Ред. С.Н.Сидоренко. — М.: Серебряные нити, 1997. С. 337—346.

Таким было описание Юнгом нацизма. В нём заключалось то основное положение, за которое мог ухватиться Ги Дебор: двусторонний связующий фактор, идея, что бессодержательные повторения современной жизни, работы и спектакля могут быть направлены на конструирование ситуаций, направлены на абстрактные формы, которые можно наполнять бесконечным содержанием. Но ситуационистская идея лежала на дне идеи дада, а юнговское описание нацизма нуждалось лишь в иссечении его специфичных примеров, чтобы послужить описанием того, чего добивались дадаисты в «Кабаре Вольтер». Дада было протестом против времени; оно было также птичкой на носороге, чирикающей и пищащей, но ничего не способной предпринять. Дада было пророчеством, не имеющим понятия, что пророчит, и сила его была в том, что ему это было совсем неинтересно.

Дада было дорожным происшествием; оно было культом. Дада было маской, глазами без лица. Дада было религией, порождением древних ересей. Дада было войной, но не за тела, а за души. Как, впрочем, все войны.



Искусство в своём развитии и направлении зависимо от времени, в котором оно живёт, и художники — креатуры своей эпохи. Высочайшим искусством становится то, которое в содержаниях сознания представляет тысячеликие проблемы времени, по которому видно, что оно отброшено взрывами на прошлой неделе, которое вновь и вновь собирает свои члены под ударом прошедшеrо дня. Лучшими и неслыханнейшими художниками будут те, которые ежечасно собирают лоскутья cвoeгo тела из суматохи жизненной катаракты, упрямо вгрызаясь в интеллект времени, кровоточа ладонями и сердцами.
— Рихард Хюльзенбек. Чего хотел экспрессионизм?